Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 2 (страница 5)

«Карл, — сказал он, протягивая руку, — садись. Рассказывай, как ты там, в штабе сухопутных? Не заскучал без моря?»

Я улыбнулся, чувствуя, как от этого голоса, знакомого с детства, уходит вся усталость: «Не заскучал, крестный. Плаваю, когда можно и на Готланде был, и из Тронхейма до Гётеборга на минзаге ходил».

Он усмехнулся: «Знаю. Майор Линд звонил, говорил, что ты у него, самый плавающий из всех сухопутных. Ну, пойдём, покажу тебе наш огород».

Мы вышли во двор, где у пирса стояли корабли. Я узнал их по силуэтам, которые помнил с детства, когда крестный брал меня на экскурсии. Первым был Sverige — флагман, броненосец береговой обороны, который народ собирал на пожертвования в 1912 году, когда правительство тянуло с деньгами. Он стоял у пирса, низкий, приземистый, с двумя башнями 283-мм орудий, которые смотрели на пролив, как глаза старого волка.

«Двадцать две с половиной тысячи лошадей, — сказал крестный, похлопывая по броне. — 22,5 узла. Броня — 200 мм. Для своего времени линкор. Сейчас старик, но ещё огрызается».

Я спросил, сколько таких у нас.

«Три. Sverige, Drottning Victoria и Gustaf V. Все модернизировали в тридцатых: котлы перевели с угля на мазут, зенитки поставили новые, 40-мм «бофорсы», дальномеры. Но старьё есть старьё, для обороны шхер годятся, а в открытый бой с линкором не полезут».

Мы прошли дальше. У следующего пирса стоял Gotland — крейсер-авиатранспорт, с которого в тридцатых взлетали гидросамолёты Hawker Osprey.

«Сейчас он уже не тот, — сказал крестный. — В 1943-м сняли катапульту, ангар, всё переделали под зенитки. Восемь 40-мм «бофорсов», два 20-мм. Теперь он не авианосец, а ПВО для эскадры. Но в сорок первом, когда Бисмарк выходил в Атлантику, его заметил именно Gotland. Передал по радио, англичане перехватили, и началась охота. Так что наш крейсер войну начал, сам того не желая».

Я вспомнил эту историю из книг деда: «А что с самолётами?»

Крестный махнул рукой: «Устарели. «Оспреи» летали тихоходно, и волна их заливала. Теперь их базируют на берегу, скоро спишем».

Мы подошли к эсминцам. Их было пять — новенькие, с острыми носами и лёгкими силуэтами.

«Тип Horn, — сказал крестный. — Klas Horn и Klas Uggla построили в 1931-м. 36 узлов, три 120-мм пушки, два трёхтрубных торпедных аппарата, 20 мин . Но Klas Uggla мы потеряли в 1941-м, когда произошел взрыв в Хорсфьердене. Подняли, но не восстановили. Так что в строю осталась только Klas Horn. А эти четыре — Göteborg-класс, чуть поменьше, но тоже шустрые».

Я спросил, сколько их всего. «Десять. Пять новых, типа Horn и ещё пять старых, по 1000 тонн, с тремя 120-мм орудиями — Ehrensköld-класс. Тишеходы, но для конвоев годятся».

Мы прошли к пирсу, где стоял Clas Fleming, тот самый минзаг, на котором я плыл из Тронхейма.

«А это ты уже знаешь, — сказал крестный. — Старушка. В 1940-м на него поставили газовые турбины, первые в мире на военном корабле. Но надёжность... Капризная техника. Зато на ходу 20 узлов, 190 мин может поставить. Для своего возраста неплохо».

Я попросил показать мне один из броненосцев изнутри. Крестный ухмыльнулся и повёл меня на Gustaf V. Мы прошли через нижнюю палубу, где пахло маслом и медью, и я увидел отсек, которого не ожидал. Это было бывшее торпедное помещение, два 45-см подводных аппарата, которые установили ещё при постройке, но в 1930-м демонтировали, когда поняли, что торпеды устарели. Теперь здесь стояли стеллажи с приборами управления огнём, новые дальномеры, системы центральной наводки, которые позволяли четырём 283-мм орудиям бить по одной цели с точностью до сотен метров.

«Раньше здесь торпеды лежали, — сказал крестный, постучав по переборке. — А теперь мозги корабля. Иногда ошибки оборачиваются удачей».

Я прошёлся по отсеку, чувствуя, как под ногами гудит древняя сталь, а вокруг новая, умная техника, которая делает этого ветерана ещё опасным.

Вечером мы сидели в кабинете крестного. На столе две тарелки с селёдкой и картофелем, графин с водкой и бутылка портвейна, которую он открыл в честь моего приезда. Из граммофона, стоявшего в углу, доносилась «Svenska arméns paradmarsch» — старая пластинка, которую он берег, как память.

«Ты спросил меня про корабли, — сказал крестный, разливая портвейн по хрустальным рюмкам. — Но корабли, это не главное. Главное какие задачи они решают. Для обороны баз, для патрулирования шхер, для минных постановок подойдут любые. Даже старые броненосцы. Но если у нас появятся колонии...»

Он замолчал, отпил вина, и я увидел, как в его глазах, обычно цепких и спокойных, зажёгся огонь.

«Ты про бумаги, которые привёз из Норвегии? — спросил я. — Про Финляндию, Померанию, Сен-Бартелеми?»

Он кивнул, и его лицо, обветренное, изрезанное морщинами, вдруг стало молодым.

«Карл, если мы вернём колонии, нам понадобятся корабли, которые могут плавать далеко, не в шхерах, а в Атлантике, в Карибском море, у берегов Африки. Тогда нам нужны будут крейсера, которые могут идти 30 узлов, эсминцы для конвоев, линкоры, которые покажут флаг в чужих портах, и авианосцы. Настоящие, с палубами, с истребителями. Я и не чаял дожить до этого момента».

Он поднял рюмку. «За Швецию. За флот, и за то, чтобы мы не просто оборонялись, а могли показать себя миру».

Я чокнулся с ним, чувствуя, как портвейн жжёт горло, и думал о том, что крестный прав. Броненосцы, эсминцы, минзаги, всё это для Балтики. Для того, чтобы русские не прошли. Но если у Швеции появятся колонии, пусть даже маленькие острова в Карибском море, ей понадобятся корабли, которые могут нести флаг туда, где вода не пахнет сосной.

«Крестный, — сказал я, — а если англичане возьмут у нас кредиты и не отдадут, то мы сможем у них забрать корабли в счет долга!»

Он усмехнулся: «Забрать можно всё. Вопрос что? У них сейчас после войны техника дешёвая. Крейсера типа «Колони», эсминцы типа «Бэттл», авианосцы типа «Колоссус», всё это можно взять, если платить. Но главное не в железе. Главное, чтобы у нас были люди, которые умеют на них ходить, и адмиралы, которые умеют ими командовать».

Мы выпили ещё. Граммофон играл, за окном темнело, и где-то в порту гудел пароход. Крестный, откинувшись в кресле, сказал: «Карл, ты мне дал надежду. Не бумагами, а мыслью. Что Швеция может быть не маленькой страной, которая прячется за нейтралитетом, а силой, с которой считаются. Я не знаю, сбудутся ли твои мечты. Но если сбудутся, то я хочу, чтобы у нас были корабли, которые понесут наш флаг туда, где он когда-то уже был. В Африку, в Америку, в Германию. За Швецию».

Я поднял рюмку. «За флот, крестный, и за то, чтобы дубы не гнулись».

Комната, которую крестный отвел мне на ночь, была маленькой, но уютной, кабинет, превращенный в спальню, с высокими окнами, выходившими на замерзший пролив. Узкая железная кровать с медными шишечками стояла у стены, застеленная шерстяным одеялом защитного цвета. На тумбочке горела керосиновая лампа с матовым абажуром, на стене висела карта Балтийского моря с пометками, сделанными рукой крестного, и фотография парусного линейного корабля «Крунун», который затонул в 1676 году у острова Эланд . Я лежал, глядя в потолок, где плясали тени от лампы, и думал.

О Сигне. Её руки, пахнущие карболкой и йодоформом, её сдержанная, почти суровая нежность, её слова: «Приходи, когда будет время. Я буду ждать».

О Биргитте. Её холодная, расчетливая красота, её серо-зеленые глаза, которые видели на пять лет вперед, и её предложение: «Поедем в Лондон», и об Астрид. О её золотистых волосах, выбивающихся из-под шапки, о её смехе, который звучал, как колокольчик, о том, как она сказала: «Вы человек, который ищет ответы. Я тоже ищу».

Три женщины. Три мира. Сигне — та, что осталась в прошлом, но не отпускает. Биргитта — та, что ведет в будущее, но чьи расчеты всегда на шаг впереди чувств. Астрид — та, что только начинается, чистая, как снег за окном.

Я взял с тумбочки книгу, старый том в кожаном переплете, который крестный держал здесь, наверное, для таких бессонных ночей. «История датско-шведских войн».

Я открыл на странице, где говорилось о сражении в Эресунне 1658 года, когда шведский флот пытался блокировать Копенгаген, а голландцы пришли на помощь датчанам. Читал о том, как шведский флагман «Виктория» был изранен и потерял управление, как голландский вице-адмирал Витте де Вит погиб на «Бредероде», как шведский корабль «Леопард» потерял почти всю команду, и о том, как «Свардет», шведский флагман, взорвался у острова Эланд в 1676 году, унеся с собой больше восьмисот человек. Я закрыл книгу. Войны, которые велись триста лет назад, были такими же жестокими, как та, что идет сейчас. Только тогда шведы проигрывали на море чаще, чем выигрывали, а теперь они строили новый флот, чтобы не проиграть снова.

Я уснул под утро, когда за окном начало сереть, и лампу уже погасили. Разбудил меня стук в дверь и голос крестного: «Карл, вставай. Завтрак готов и тебе звонили из Эриксона, просят приехать срочно».

Я натянул китель, спустился в столовую, где на столе уже стояли тарелки с овсяной кашей, вареным яйцом и ломтиками ржаного хлеба с маслом. Крестный, в своем домашнем сюртуке, сидел напротив, попивая кофе из большой фаянсовой кружки.

«Ну что, выспался? — спросил он, пододвигая ко мне тарелку. — Ешь, потом поедешь в Эриксон. Говорят, у них там срочное дело».