Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 2 (страница 4)

Когда зажёгся свет, мы вышли на улицу, и я спросил, понравилось ли ей. Она сказала: «Страшно. Но честно. Бергман пишет о том, что знает: о школе, о страхе, о том, как взрослые калечат детей».

Мы пошли пешком, и я предложил проводить её до дома. По дороге она рассказывала о себе: ей двадцать два, она учится в Стокгольмском университете на филолога, но больше всего любит читать стихи и ходить в театр. Её отец, генерал фон Хёльм, командует артиллерийской бригадой береговой артиллерии, в Гётеборге, и она видит его редко.

«Он хороший человек, — сказала она, глядя на свои ботинки, которые оставляли следы на снегу. — Но он всегда на службе, и он хочет, чтобы я вышла замуж за офицера, как мама, а я... я не знаю».

Я спросил, почему она согласилась пойти со мной. Она улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то, что я не мог прочитать: смущение, может быть, или любопытство.

«Потому что вы не такой, как другие офицеры. Вы не говорите о войне, и я заметила, вы смотрели на меня на том балу, когда танцевали с другими».

Я хотел сказать, что она была самой красивой в зале, но не сказал. Вместо этого я спросил, любит ли она Стокгольм. Она ответила: «Люблю. Особенно когда идёт снег и фонари отражаются в воде. Тогда кажется, что город это театр, а мы актёры в пьесе, которую никто не написал».

У её дома мы остановились, и она, глядя на меня, сказала: «Спасибо за вечер, лейтенант Энерот. Я не думала, что будет так... интересно».

Я ответил: «Карл. Просто Карл».

Она кивнула и, прежде чем войти, добавила: «Может быть, как-нибудь вы расскажете мне о своих путешествиях. Я слышала, вы были в Норвегии».

Я удивился: «Откуда вы знаете?»

Она усмехнулась: «Мой отец знает вашего, и он сказал, что вы человек, который ищет ответы, я тоже ищу».

Она вошла в дверь, и я остался стоять на снегу, чувствуя, как в груди разгорается что-то новое, незнакомое. Это не было похоже на страсть, которую я чувствовал к Сигне. Это было что-то более спокойное, более глубокое, возможно, интерес или, может быть, начало того, что называется любовью.

Биргитта позвонила ровно в восемь, когда я сидел в гостиной с газетой, пытаясь разобрать сводки с фронта. Голос её, обычно холодный и деловой, сейчас дрожал — негромко, но так, что я почувпал неладное ещё до того, как она заговорила.

— Карл, — сказала она, и в этом одном слове было всё: страх, отчаяние, надежда. — Рауль. Его забрали.

— Что значит «забрали»? — спросил я, хотя уже знал ответ. Рауль Валленберг, её родственник, тот самый дипломат, который в Будапеште выдавал шведские паспорта евреям и спасал их от Эйхмана. Я читал о нём в сводках разведки: смелый, почти безумный в своей дерзости человек, который ездил за колоннами смертников и вытаскивал людей из-под дул немецких винтовок.

— Советы, — ответила она, и я услышал, как она зажигает сигарету — она курила только в минуты сильного волнения. — Сегодня утром он уехал из Пешта на встречу с советским командованием и пропал. В посольстве говорят, что его задержали. Подозревают в шпионаже.

Я отложил газету и закрыл глаза. Шпионаж. Стандартное обвинение для всех, кто слишком много знал или слишком активно действовал за линией фронта. Но Рауль Валленберг был не просто дипломатом, он был Валленбергом, а это значило, что его исчезновение могло иметь далеко идущие последствия для всей семьи.

— Биргитта, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовал. — Ты должна понимать, что советы не отпустят его просто так. Если он работал с американцами, а он работал через Совет по делам беженцев, который финансировал Вашингтон, то они будут держать его столько, сколько сочтут нужным.

— Я знаю, — ответила она, и в её голосе прорезалась сталь. — Но мы не можем просто сидеть и ждать, у нас есть связи в Москве. Отец знает Коллонтай, может быть, она сможет...

— Нет, — перебил я. — Коллонтай — дипломат, она не имеет власти над военными, а Рауля забрала военная контрразведка, СМЕРШ. Это другой уровень. Если ты начнёшь действовать открыто, ты только ухудшишь его положение.

Она молчала, и я знал, что она обдумывает мои слова. Биргитта была умной женщиной, но в делах, касавшихся семьи, её расчётливость иногда отказывала.

— Что ты предлагаешь? — спросила она наконец.

Я подумал о том, что знал из своего послезнания. Рауль Валленберг не вернётся. Он исчезнет в системе ГУЛАГа, и о его судьбе будут спорить десятилетиями, но сейчас, в 1945-м, об этом ещё никто не знал.

— Действуй через официальные каналы, — сказал я. — Пусть МИД Швеции требует от советского правительства информации. Не громко, но настойчиво, и не дави, русские не любят, когда на них давят, а ты... ты займись тем, что у тебя получается лучше всего: считай деньги и плети сети.

— Сети? — переспросила она.

— Да, у Вас же есть бизнес в Восточной Европе, есть связи, используй их, чтобы собирать информацию. Где его держат, в каком состоянии, кто ведёт допросы. Это не спасёт его завтра, но может помочь через год, через два, а пока молись, чтобы его не перевели в лагерь.

Она долго молчала, потом сказала тихо:

— Спасибо Карл, я позвоню, если что-то изменится.

— Позвони, — ответил я. — Я всегда здесь.

Она повесила трубку. Я отложил телефон и посмотрел на огонь в камине. Рауль Валленберг — герой, который спас тысячи жизней, но его собственная жизнь оказалась в руках системы, которая не знала милосердия. Я знал, что он не вернётся, но сказать это Биргитте я не мог, по крайней мере, не сегодня.

На флот

Я вошёл в кабинет майора Линда ровно в восемь, положил на стол докладную о поездке в Сёдертелье и начал докладывать, стараясь говорить быстро и чётко, чтобы уложиться в две минуты. Линд слушал, не перебивая, только постукивал карандашом по карте, разложенной перед ним. Я перечислил цифры: 1500 грузовиков в год, 90-сильные дизели с предкамерным впрыском, полноприводные F10 для армии и северных дорог, проблемы с браком в подшипниковой группе, которые обещают исправить к лету. Линд кивнул, взял докладную, пробежал глазами и вдруг усмехнулся.

«Энерот, — сказал он, откладывая бумаги, — вы у меня, я смотрю, самый плавающий из всех моих подчинённых. Те, кто в штабе сидят, моря и не видели, а вы и на Готланде были, и из Тронхейма до Гётеборга на минзаге ходили».

Он помолчал, и я понял, что сейчас последует приказ, от которого не откажешься: «Собирайтесь. Едете в штаб флота к адмиралу Ларссону. Он ваш крестный, как я слышал, так что язык у вас с ним быстрее найдётся, а дело вот в чём: англичане к нам едут, кредиты клянчить, а мы должны знать, что у них просить в ответ».

Линд развернул передо мной карту Северной Атлантики, где жирным карандашом была обведена линия от Шотландии до Кольского залива.

«Русским они целый линкор в аренду дали, — сказал он, и в голосе его прозвучала непривычная горечь. — «Ройял Соверен», типа «Ривендж». Восемь 381-мм пушек, 28 000 тонн водоизмещения. Передали в сорок четвёртом, и теперь он под флагом СССР, мимо наших берегов ходит, называется «Архангельск», а нам, нейтральным, ничего не дают. Вот вы и поезжайте к адмиралу, выясните, какие корабли нам у англичан просить, и чтобы с ночёвкой там были, завтра после обеда жду вас уже с докладом».

Линд взял чистый лист бумаги и начал писать предписание, а я стоял, чувствуя, как в голове крутятся цифры, которые я только что докладывал, смешиваясь с новыми. 381-мм орудия, 28 000 тонн, «Ройял Соверен» — линкор, который англичане отдали русским, пока мы, нейтральные, торгуем с ними же и просим кредиты. Линд, закончив писать, протянул мне лист и добавил: «И узнайте заодно, в каком состоянии наши корабли. Сколько у нас эсминцев на ходу, сколько подводных лодок, что с минзагами. Адмирал Ларссон, он человек прямой, вам всё выложит. Ступайте».

Я взял предписание, козырнул и вышел из кабинета, чувствуя, как от утренней суеты голова идёт кругом. Внизу, в вестибюле, я надел шинель, поправил новые лейтенантские погоны и вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, и я глубоко вдохнул, пытаясь собраться с мыслями. Машина стояла в гараже за домом, ключи были у меня. Я сел за руль, завёл мотор и поехал в сторону набережной, где у моста Норрбро уже виднелись серые корпуса военных кораблей, пришвартованных к пирсам Скеппсхольмена. В голове крутилось только одно: линкор «Архангельск», 381-мм орудия, 28 000 тонн стали, которые русские получили от англичан, пока мы, шведы, торгуем с ними железной рудой и подшипниками и считаем себя нейтральными. Я прибавил газ, и старенький Volvo Р51 послушно рванул вперёд, к штабу флота, где меня ждал крестный, чтобы ответить на вопросы, которые, как я знал, не имели простых ответов.

Штаб флота располагался на Скеппсхольмене — острове, который на карте Стокгольма выглядит как корабль, пришвартованный к самому сердцу города. Я переехал мост, миновал старые арсеналы, где пахло пенькой и медью, и поднялся к зданию из серого камня, над которым развевался трёхвостый шведский флаг. Внутри было тихо, как в соборе. Коридоры с высокими потолками, на стенах портреты адмиралов в париках и моделя парусников под стеклом. Крестный ждал меня в кабинете на втором этаже. Он сидел за столом, на котором была развёрнута карта Балтики, и курил сигару, пуская дым в раскрытую форточку. Увидев меня, он поднялся, и я в который раз поразился его выправке — высокий, сухой, с лицом, выдутым ветрами, и глазами, которые, казалось, видели сквозь стены.