Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 2 (страница 3)

Он взял со стола карандаш и постучал им по развёрнутой карте, где были отмечены лесные концессии в Норвегии и рудники в Лапландии.

«Вы отвлеклись и задание не выполнили. Поезжайте в Сёдертелье снова. Узнайте, сколько грузовиков они могут выпустить в 1945-м, какие двигатели ставят на новые модели, и когда наладят производство полноприводных машин для северных дорог, именно это ваше задание и мне печально, что я должен вам это растолковывать».

Я хотел сказать, что вчера я тоже делал работу, что стандартизация и безопасность, это тоже важно, что сборные дома принесут Швеции не меньше, чем грузовики. Но Линд уже взялся за телефонную трубку, давая понять, что разговор окончен. Я козырнул, вышел из кабинета и, спускаясь по лестнице, чувствовал, как внутри поднимается злость. На себя. За то, что вчера, вместо того чтобы спрашивать про двигатели и мощности, я увлёкся идеей, которая показалась мне гениальной, но не имела отношения к приказу.

Я вышел от Линда, спустился вниз, взял в гараже ключи от Volvo Р51. Снова та же дорога, на юг, к Сёдертелье, где в цехах Scania-Vabis ковали будущее шведской промышленности. На этот раз я выехал в одиннадцать, когда солнце, пробившись сквозь тучи, зажгло искры на сугробах. Замёрзшие шхеры Стокгольмского архипелага тянулись по обе стороны дороги, как стая белых зверей, припавших к земле. Я ехал медленно, наслаждаясь одиночеством и тишиной, и думал о ней. О том, как она сказала:

«Вы человек, который ищет ответы. Я тоже ищу».

О том, как её пальцы, тонкие, с коротко стрижеными ногтями, поправляли выбившийся завиток. О том, как она смотрела на меня, когда мы стояли у её двери, и в её глазах было что-то, что заставило меня забыть о времени.

На полпути, где дорога выныривала из леса и шла вдоль замёрзшего озера, я увидел старый грузовик, который стоял на обочине, уткнувшись капотом в сугроб. Из кабины вылез водитель — пожилой мужчина в засаленной куртке, и, увидев мой Volvo Р51, замахал руками. Я остановился. У него лопнул шланг радиатора, и из-под капота валил пар. В багажнике у меня нашёлся моток изоленты и кусок проволоки, я помог ему замотать шланг, залить воду из термоса и завести мотор. Он долго благодарил, называя меня «бароном», хотя я был в форме лейтенанта, и даже предложил заплатить, но я отказался.

«Счастливого пути», — сказал я и поехал дальше, чувствуя, как от этой маленькой помощи на душе становится тепло.

В Сёдертелье я въехал в начале первого. Город был серым, деловитым, с дымом, который валил из труб заводов, и с людьми, которые спешили по своим делам, кутаясь в воротники пальто. У ворот Scania-Vabis меня уже ждали. Охранник, узнав меня, козырнул и сказал, что директор Лундквист на испытательном полигоне. Я оставил машину у проходной, прошёл мимо цехов, где грохотали прессы и пахло горячим металлом, и вышел на заснеженное поле, где на колёсных тележках стояли два новых грузовика — Scania-Vabis L10 и F10, а вокруг суетились механики в промасленных комбинезонах. Лундквист, в своём неизменном кожаном фартуке поверх клетчатой рубашки, увидел меня, махнул рукой и крикнул: «Лейтенант! Идите сюда, посмотрите, что мы сделали с вашими домами!»

— Лейтенант! — крикнул Лундквист, заметив меня на краю полигона. — Идите сюда, посмотрите, что мы сделали с вашими домами!

Я подошёл, чувствуя, как под ногами хрустит снег, и остановился рядом с ним. Он был в своём неизменном кожаном фартуке, испачканном маслом и соляркой, поверх клетчатой рубашки с закатанными рукавами. Руки его, покрытые мелкими шрамами и мозолями, лежали на борту одного из грузовиков, как на плече старого друга.

— Оставьте пока дома, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал. — У меня от начальства строгий приказ, а именно грузовики. Сколько сделаете, какие двигатели, когда наладят полноприводные для северных дорог.

Лундквист усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень разочарования. Он отошёл от грузовика и кивнул на два ряда машин, застывших в сугробах.

— Вон они. L10 и F10. Первые послевоенные. Левый руль, в Швеции только так и ездят, но и для экспорта пригодится, например в Англию. Мотор наш, модульный. Четыре цилиндра, 5,65 литра, 90 лошадей на дизеле. Но есть и бензиновый в 115 сил, для армии .

Я подошёл к ближайшей машине. Капот был открыт, и я увидел ряды трубок, топливный насос, массивный блок цилиндров. Дизель был предкамерным, старый, надёжный, но прожорливый и тяжёлый.

— До войны мы брали часть деталей у немцев и англичан, — продолжал Лундквист, постукивая пальцем по коллектору. — Теперь всё своё, шведское. Только вот... — он поморщился, — запустили в серию без нормальных испытаний, и первые партии пошли с браком. Подшипники сыпались, топливная аппаратура барахлила. Гарантийный ремонт съедает всю прибыль .

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает досада. Вчера я думал о домах, о спасении Англии, о великих проектах, а надо было спрашивать о простом и главном: сколько, когда, с какими болячками.

— Сколько в год сможете делать? — спросил я, обходя машину. Полноприводная F10 стояла рядом, с массивными мостами и высокой посадкой.

— Тысячу, может, полторы. Всё зависит от металла, от рабочих, от того, как быстро уберём детский брак. — Лундквист вздохнул. — Нам бы двигатель новый. С прямым впрыском, без предкамеры. Тогда бы и мощность выше, и расход меньше. Но до такого ещё лет пять.

Я вспомнил то, что знал из истории, и сказал:

— Договоритесь с англичанами. У них есть Leyland, они над прямым впрыском работают. Объедините усилия, будет и вам мотор, и им рынок .

Лундквист посмотрел на меня с удивлением:

— Откуда вы знаете про Leyland?

— Догадываюсь, — ответил я, чувствуя, как уходит напряжение. — А пока, ставьте на конвейер то, что есть, и не гонитесь за количеством. Пусть лучше машин будет меньше, но надёжных. После войны каждый грузовик на счету.

Мы прошли к F10. Это была машина для северных дорог и для армии — полный привод, закрытая кабина, бензиновый мотор, который заводился в любой мороз. Лундквист похлопал по кабине:

— Таких будем делать немного. Спрос невелик, но для Лапландии, для лесных дорог, техника незаменима.

Я спросил, сколько всего машин выпустят до конца года. Он развёл руками:

— Если всё пойдёт как надо, до трехсот. Если нет, то меньше. Двигатели узкое место, а ещё коробки. Пока ставим старые, четырёхступенчатые, без синхронизаторов. Водители ругаются. Но новую, пятиступенчатую, только через несколько лет запустим .

Я записывал цифры в блокнот, чувствуя, как ветер с поля холодит щёки. В голове складывалась картина: полторы тысячи машин в год, 90-сильные дизели с предкамерным впрыском, сырые узлы, импортозамещённые детали, которые не всегда проходят испытания. Это было не то, что я хотел услышать, но это была горькая правда.

— Ладно, — сказал я, закрывая блокнот. — Доложу начальству как есть.

Лундквист кивнул, и мы пошли обратно к заводским воротам, оставляя на снегу следы, которые через час заметёт позёмка. По дороге он спросил:

— А с домами что? Идея-то хорошая.

— Идея остаётся, — ответил я. — Но сначала грузовики. Без них не будет ни леса, ни руды, ни домов.

А главное открытие сегодняшнего дня было не в цифрах и не в деньгах. Оно было в том, что настало время уезжать.

Я сел в Volvo, завёл мотор и выехал на дорогу, ведущую в Стокгольм. Снег пошёл снова, крупный, мягкий, и дворники монотонно смахивали его со стекла. В кармане лежал блокнот с цифрами, которые я должен был доложить майору Линду. В голове крутились не цифры. Только одно: через час я увижу её. Светло-голубое платье. Золотистые завитки у висков. Глаза цвета северного моря, которые смотрели на меня в кинотеатре, когда на экране шла сцена с Калигулой.

Я прибавил газ, и Volvo послушно рванул вперёд, оставляя за собой Сёдертелье, заводские корпуса и полторы тысячи грузовиков, которые должны были поехать по шведским дорогам в этом году. Всё это было важно. Но сегодня вечером важнее было другое.

На следующий день я заехал за ней в шесть. Дом генерала фон Хёльма стоял на Эстермальме, в тихом переулке, где снег лежал нетронутым, а фонари отбрасывали жёлтый свет на кованые ворота. Астрид вышла через минуту, и я увидел её впервые при дневном свете или, скорее, при свете фонарей, которые падали на её лицо мягко, как театральный свет. Она была высока, стройна, с золотистыми волосами, уложенными в простую причёску, и глазами цвета северного моря — серо-голубыми, с тёмной каймой вокруг радужки. На ней было светло-голубое платье с тонкими кружевами по рукавам и подолу, которое подчёркивало её фигуру, не делая её вызывающей. Она взяла меня под руку, и я почувствовал запах её духов, лёгких, цветочных, таких, какие носили женщины до войны.

Мы поехали в кинотеатр Röda Kvarn на Биргер Ярлсгатан, где уже собралась очередь. Фильм назывался «Hets» — «Травля». Шведская драма, первый сценарий молодого Ингмара Бергмана, о которой все говорили в городе. Мы сели в партере, и я купил две плитки шоколада, по 50 эре каждая. В зале было темно, и я чувствовал её плечо рядом, её дыхание, когда на экране появился Ян-Эрик, ученик, который встречает пьяную девушку у реки. Фильм был мрачным, тяжёлым: учитель латыни по прозвищу Калигула, садист, который мучает учеников, и Берта, девушка из табачной лавки, которая пытается выбраться из его власти, но погибает. Астрид сидела не шевелясь, и только в сцене, где Берта признаётся Яну, что её мучает «один человек», я почувствовал, как её пальцы сжали подлокотник.