Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 2 (страница 2)

Потом мы прошли в конструкторское бюро, где на кульманах лежали чертежи нового, послевоенного поколения грузовиков. Лундквист, разворачивая ватман, сказал: «Война кончается, начнётся строительство. Дороги, мосты, дома, нам нужно будет много техники, но мы не можем делать её по старинке, каждую деталь отдельно, почти вручную. Нужна система, метод. Мы ввели чертежи в трёх проекциях, расчёты нагрузок, методы неразрушающего контроля сварных швов. Но этого мало».

Я смотрел на чертежи и вдруг вспомнил то, что знал из истории: после войны Швеция подарила Англии 5000 сборных домов, которые собирали из плоских пакетов, как конструктор, а через год, в 1946-м, такие же дома пошли в Норвегию и Данию.

Я сказал: «А вы думали о домах?»

Лундквист поднял бровь: «Дома? Мы делаем грузовики».

Я усмехнулся: «Вы делаете металл, двигатели, колёса, но то, что нужно сейчас, это жильё. Тысячи людей потеряли дома, их нужно строить быстро, дёшево, надёжно. Деревянные щиты, утеплённые, с готовой проводкой и трубами, плоские пакеты, которые можно везти на грузовиках. На месте их собирают за неделю, это не ваше дело, но вы можете сделать для этого стандарты. Унифицированные панели, крепления, узлы. Технологию, которую потом продадите всей Европе».

Лундквист смотрел на меня, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который я видел у инженеров Bofors, у Валленберга из Tetra Pak, у радиотехников из Ericsson.

«Сборные дома... — сказал он медленно. — Это же гениально, просто, но мы не думали. Мы думали о машинах, а вы... откуда вы это знаете?»

Я пожал плечами: «Я читаю, и я знаю, что через год Англия будет заказывать у нас дома, и Норвегия , и Дания. Если мы начнём сейчас, мы будем первыми».

Я вернулся домой около пяти, когда в окнах особняка на Стрёмгатан уже горели огни. Быстро скинул пальто в прихожей, поднялся к себе, налил тёплой воды в таз — трубы после морозов оттаяли, и я наконец смог умыться. Свежая рубашка, тёмно-синий сюртук, новые лейтенантские погоны и орденская ленточка на кителе. Внизу, в столовой, мать оставила мне ужин: тарелку горохового супа, два ломтя хлеба с маслом и кружку молока. Я съел всё за пять минут, чувствуя, как усталость после долгого дня отпускает тело. Потом подошёл к телефону в прихожей — чёрному аппарату Ericsson, который стоял на маленьком столике под зеркалом, и набрал номер.

Астрид фон Хёльм ответила после третьего гудка. Голос её был чистым, с лёгкой хрипотцой, которая бывает у людей, только что проснувшихся или долго молчавших. Я представился, сказал, что мы танцевали на рождественском балу у Валленбергов, и спросил, не хочет ли она пойти завтра в кино.

Она помолчала секунду, потом сказала: «На Hets? Говорят, это первый сценарий Бергмана. Я слышала, там снимается Май Сеттерлинг».

Я ответил, что да, и она согласилась.

Граф Линде сидел у окна, откуда была видна заснеженная набережная Норрстрём, чёрная вода канала и силуэт Королевского дворца на противоположном берегу. На нём был тёмно-серый костюм из тонкой английской шерсти, купленный ещё до войны, белая рубашка с высоким воротничком и галстук-бабочка из чёрного шёлка, единственное украшение, которое он себе позволял на деловых встречах. Пальто он повесил на вешалку у входа, и теперь его плащ, серый, с подкладкой из верблюжьей шерсти, висел в одиночестве, дожидаясь хозяина. Напротив сидел Гуннар Мюрдаль, министр торговли, в строгом чёрном костюме, сшитом у лучшего портного на Эстермальме, и с неизменным портфелем из крокодиловой кожи, который он не выпускал из рук даже за столом.

Ресторан был почти пуст в этот час, половина второго, послеобеденное затишье, когда оперные зрители ещё не собрались, а обедающие уже разошлись. В углу играл пианист, исполняя что-то тихое, предвесеннее, и его музыка смешивалась с приглушённым звоном посуды и шепотом официантов в белых фраках. Лампы под тяжёлыми абажурами отбрасывали жёлтый свет на белые скатерти и хрусталь, а высокие окна, выходившие на Густав-Адольфс-торг, были затянуты шторами, чтобы защитить посетителей от холодного январского света. На столике, рядом с тарелкой Линде, лежала свежая Svenska Dagbladet, развёрнутая на странице с биржевыми сводками, и заголовок гласил: «Английская делегация готовится к переговорам в Стокгольме».

«Гуннар, вы слышали о последних переговорах с британцами?» — спросил граф, отрезая кусок бифштекса. Мясо было сочным, политое соусом из красного вина, и стоило, как и весь обед, не меньше 15 крон на человека. Линде заказал ещё бутылку Château Margaux 1937 года, за 20 крон, которую Мюрдаль одобрил молчаливым кивком. Мюрдаль же, разделавшись с селёдкой под укропным соусом (3 кроны 50 эре), откинулся на спинку стула и взял бокал с белым вином.

«Да, — ответил он, — они приезжают через две недели. У них пустая казна, граф. Бомбардировки, война, потеря колоний, а у нас... у нас есть руда, лес, подшипники, и кредиты».

Линде поднял бровь, и его сухое, педантичное лицо на секунду оживилось: «Кредиты? Они хотят у нас занимать?»

Мюрдаль усмехнулся, глядя на пузырьки, поднимающиеся в бокале. «Не занимать, граф, а клянчить, ведь британская казна пуста, Лондонский Сити еле дышит, а им нужно восстанавливать страну. Американцы дают деньги, но с условиями. Мы можем дать дешевле и без условий, зато взамен...»

Он замолчал, и Линде, не торопя, отпил вина. Красное вино было густым, терпким, с привкусом уходящей эпохи.

«Зато взамен, — продолжил Мюрдаль, — мы можем получить всё, что они не смогут нам дать: реактивные истребители, которые выиграют будущую войну, тяжёлые танки, которые остановят русских, если они пойдут дальше, и территории. Англичане сейчас так бедны, что готовы расплачиваться чем угодно. У них есть Шпицберген, у них есть влияние в Норвегии, у них есть...»

Он покрутил пальцами в воздухе, подбирая слово. «Возможности. Которые мы можем использовать, пока они не опомнились».

Линде отложил нож и вилку, взял с соседнего стула Dagens Nyheter, лежавшую поверх его плаща, и пробежал глазами заголовки.

«Вот, — сказал он, показывая на заметку о британских займах, — они уже готовы платить. Вопрос в том, сколько мы сможем взять, прежде чем их карманы опустеют окончательно».

Мюрдаль допил вино, поставил бокал на стол и, глядя на огни набережной, сказал: «Мы можем дать им кредиты на пять лет, под три процента, а взамен получить истребители Gloster Meteor, которые сейчас летают быстрее всех в мире. Танки Centurion, которые пробьют любую броню и Шпицберген, который они держат с 1920-го, но который нужен нам, чтобы закрыть Баренцево море от русских».

Он помолчал, потом добавил: «Надо поговорить с Энеротом. Он понимает в этом больше, чем все наши дипломаты».

Линде усмехнулся, зажигая сигару, которую официант поднёс на серебряном подносе. «Энерот всегда за армию. Но в этом он прав. Если мы дадим англичанам кредиты, мы их купим, а если мы их купим, они будут нашими союзниками, даже если сами этого не поймут».

Мюрдаль кивнул, и они замолчали, слушая пианиста, который заиграл что-то новое, более оживлённое. За окном падал снег, и где-то в порту гудел пароход, готовый отплыть в Лондон. Через две недели на нём прибудет британская делегация, и тогда начнётся новая игра.

Второй заход

Я вошёл в свой кабинет ровно в восемь, но мысли мои были не на картах Балтики и не в сводках с фронта. Они были там, вчера вечером, на заснеженной набережной, где Астрид фон Хёльм стояла в светло-голубом платье, и её золотистые волосы светились в свете фонарей. Я вспоминал её шею, тонкую, с едва заметной родинкой у самого ворота, и завитки, которые выбивались из-под шапки и вились у висков, как стружки, снятые с дерева острым ножом. Я вспоминал, как она взяла меня под руку, как её пальцы, тонкие и холодные, лежали на моём рукаве, и как она смотрела на меня в кинотеатре, когда на экране шла сцена с Калигулой — серо-голубыми глазами, в которых было и любопытство, и что-то ещё, чего я не умел назвать. Я сидел за столом, глядя на чистый лист бумаги, и слышал, как за окном дворники сгребают снег, а в голове у меня крутилось только одно, как же она была хороша.

Я взял ручку, макнул в чернильницу и начал писать докладную о поездке в Scania-Vabis. Цифры, чертежи, стандартизация, контроль качества, всё это ложилось на бумагу ровно, как по линейке.

«Предложения инженера Лундквиста по унификации деталей для строительной техники признаны целесообразными. Рекомендуется внедрить систему премирования за безаварийную работу в цехах, а также рассмотреть возможность производства сборных деревянных домов по шведским стандартам для экспорта в Великобританию».

Я перечитал, поправил запятую и отнёс докладную майору Линду. Майор сидел за своим столом, в кителе, при орденах, с картой Балтики, разложенной перед ним. Он взял мои листы, пробежал глазами и, отложив их в сторону, сказал: «Хорошо, Энерот. Толково».

Я ждал продолжения, и оно последовало: «Кстати, о премиях. Вам за прошлую неделю положено 40 крон командировочных, за поездку в Сёдертелье и... за другие задания».

Он подчеркнул последние слова так, что я понял: речь о Норвегии. «Получите в канцелярии».

Я кивнул, но Линд не закончил, он пробежал глазами мою докладную, отложил её в сторону и, глядя на меня поверх очков, сказал: «Энерот, я посылал вас вчера на Scania не для того, чтобы вы придумывали дома. Мне нужны грузовики. После войны нам понадобятся тысячи машин, для дорог, для леса, для рудников. А вы мне пишете про деревянные щиты и премии за безопасность».