Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 1 (страница 9)

«Карл, — говорит он, протягивая руку, — твой дядя рассказывал о вчерашнем собрании, я впечатлен».

Его голос ровный, но я чувствую за этим интерес, не любопытство интерес стратега.

Четвертый — Биргитта Валленберг. Да, та самая фамилия. Дочь Маркуса Валленберга-младшего, главы Stockholms Enskilda Bank, которая, несмотря на молодость, уже считается одним из самых умных людей в финансовых кругах.

Ей двадцать три, она одевается просто, но я вижу, что ткань ее платья — итальянский шелк, который в военное время стоит состояния. Она не красится, не носит украшений, но ее лицо — точеное, с высокими скулами и холодными голубыми глазами — приковывает внимание. «Карл, — говорит она, не вставая. — Твой отец говорил, что ты стал серьезнее. Похоже, он не ошибся». В ее голосе нет кокетства. Только холодная, расчетливая вежливость человека, который привык, что его слушают.

Пятый — Торбьёрн Ульфссон. Сын главного архитектора Стокгольма, человека, который строил городскую библиотеку и планировал новый центр на Норрмальм. Торбьёрну двадцать четыре, он учится в Королевском технологическом институте, и его страсть мосты. Не те, что строят инженеры, а те, что связывают людей, города, страны. Он мечтает о мосте через Эресунн, идее, которая в 1944-м кажется фантастикой.

«Карл, — он подходит и сжимает мою руку обеими ладонями, — я слышал, ты говорил о Швеции, которая не сдается. Это правильно, мы должны строить. Не только пушки. Мосты. Дороги. Города».

Я смотрю в его горящие глаза и понимаю, что этот парень будет полезнее, чем любой генерал.

Мы садимся за стол. Обед в Operakällaren это ритуал. Белая скатерть, тяжелое серебро, хрусталь, который помнит короля Оскара II. Официанты в черных фраках, безупречные, как на параде. Меню скудное, по довоенным меркам, но роскошное для декабря 44-го: сельдь с картофелем, лосось под укропным соусом, жаркое из оленины с брусничным вареньем, на десерт подали prinsesstårta, зеленый марципановый торт, который стал символом шведской кухни. Фольке заказывает пиво, Юхан минеральную воду, Биргитта белое вино из французских запасов ресторана. Густав берет коньяк, я то же самое. Торбьёрн, как и Юхан, пьет воду.

— Карл, — начинает Фольке, когда первая сельдь отправляется в рот. — Что вчера произошло? Отец вернулся домой и сказал только, что ты «произвел впечатление», это звучит угрожающе.

Я рассказываю. Не всё, конечно. О клубе, о разговоре с дядьями, о том, что меня выбрали председателем. О золоте, Норвегии и Дании я молчу, это не для чужих ушей, даже если эти уши принадлежат друзьям. Но я рассказываю о том, что говорил о стратегии, о силе Швеции, о том, что мы не должны сдаваться. Фольке слушает, откинувшись на спинку стула, и на его лице расцветает улыбка.

«Карл! Ты! Ты, который всегда говорил только о девушках и охоте! И вдруг — стратегия, пятьдесят лет вперед! Что с тобой случилось?»

— Я повзрослел, Фольке, — отвечаю я спокойно. — Война меняет людей.

Юхан поправляет очки и смотрит на меня с подозрением. «Ты говорил о противотанковых орудиях. О подкалиберных снарядах. Откуда ты это знаешь? Ты же никогда не интересовался артиллерией».

Я делаю глоток коньяка и чувствую, как голову наполняет приятное тепло. «Я читал. Немецкие отчеты, английские технические журналы. Война это соревнование инженеров, мы должны быть лучшими».

Юхан молчит, но я вижу, что он не удовлетворился ответом. Он будет следить за мной, это хорошо, он скептик, которого можно убедить лишь фактами.

Биргитта, которая до этого молчала, вдруг произносит: «Карл, твой клуб это очень интересно. Но скажи, ты действительно думаешь, что старики будут слушать тебя? Они привыкли принимать решения сами. Им не нужен мальчик с идеями».

В ее голосе я слышу вызов. Она проверяет меня. Я смотрю на нее прямо и говорю: «Биргитта, я не предлагаю им решений. Я предлагаю им идеи, а идеи, если они хороши, живут своей жизнью. Моя задача сделать так, чтобы эти идеи были не моими, а их. Тогда они будут воплощены».

Она поднимает бокал. «За хорошие идеи. И за того, кто умеет их продавать». Мы пьем, и я чувствую, что прошел первый тест.

Густав Бернадотт, который слушал весь разговор с выражением легкого любопытства, вдруг наклоняется ко мне.

«Карл. Твой дядя, граф Линде, сказал мне сегодня утром, что ты хочешь изменить Швецию. Я спросил: что именно? Он ответил: всё. Это правда?»

Я смотрю на него. Принц. Человек, который ближе к трону, чем кто-либо из нас. Сейчас он говорит не как друг, а как представитель династии, я должен быть осторожен.

— Густав, я не хочу менять Швецию. Я хочу, чтобы она осталась собой. Сегодня мы торгуем с немцами, завтра будем торговать с союзниками, послезавтра, с кем угодно, возможно даже с СССР. Но если у нас не будет силы, нас будут диктовать условия. Я хочу, чтобы через пятьдесят лет, когда наши дети спросят, что мы сделали, мы могли ответить: мы сделали Швецию сильной, не самой богатой, но сильной.

Густав медленно кивает. «Сильной. Это слово много значит. Мой дед, король Густав V, говорил то же самое в 1914-м. Потом была война, потом мир, и все забыли, а ты помнишь».

Он откидывается на спинку стула. «Я буду наблюдать, Карл, и может быть, помогу. Если увижу, что ты не просто говоришь».

Торбьёрн, который до этого молчал, вдруг взрывается: «Карл, а что ты думаешь о мостах? Ты говорил о связи. О том, чтобы связать страну. Я хочу строить мост через Эресунн. Соединить Швецию с Данией. Это безумие, я знаю, но представь: поезда, которые идут из Стокгольма в Копенгаген без паромов. Товары, которые идут без перегрузки. Это изменит всё!»

Я смотрю на Торбьёрна и вижу перед собой мальчишку, который мечтает о том, что станет реальностью через пятьдесят пять лет. Мост Эресунн, который я видел в своей прошлой жизни, который соединил две страны и стал символом новой Европы. Но в 1944-м это звучит как фантастика. Я улыбаюсь.

«Торбьёрн, твой мост будет построен. Не сейчас, потому что сейчас война и не до того. Но он будет построен. Я верю в это, и когда это случится, Швеция и Дания станут ближе, чем когда-либо за тысячу лет. Но сначала мы должны выиграть этот мир, так же, как выиграли войну».

Фольке смеется. «Карл, ты сегодня философ. Вчера был стратег, сегодня философ. А завтра?»

Я пожимаю плечами. «Завтра может быть, инженер, дипломат, или просто швед, который хочет, чтобы его страна была собой».

Мы пьем за это. За Швецию, за друзей, за безумные мечты, которые, возможно, когда-нибудь сбудутся.

После обеда мы выходим на улицу. Стокгольм в сумерках — город теней и редких огней. Биргитта садится в свой шикарный Volvo, за рулем которой сидит шофер в ливрее. Фольке предлагает подбросить меня, но я отказываюсь, хочу пройтись пешком. Густав жмет мне руку дольше обычного.

«Карл. Будь осторожен. Твои идеи опасны. Не все готовы их слышать». Я киваю. Я знаю это лучше, чем он может себе представить.

Торбьёрн и Юхан уходят вместе, споря о чем-то техническом, и я остаюсь один на набережной. Снег начинает падать крупными хлопьями, и фонари отражаются в нем холодным голубым светом. Я смотрю на город, который станет другим через девяносто лет, и думаю о том, что сегодня я сделал первый шаг. Не к золоту, не к власти, а к людям. К друзьям. К тем, кто будет строить новую Швецию. Фольке военный, который знает, что такое риск. Юхан инженер, который сможет воплотить любую идею в металл. Биргитта отличный финансист, которая заставит деньги работать на страну. Густав обеспечит связь с короной и легитимность, а Торбьёрн мечтатель, который видит будущее.

Я иду домой. В голове крутятся планы, идеи, цифры. Но главное, что я чувствую, то это уверенность. Не та, что была у старого Густава, наблюдавшего за умиранием своей страны, а та, что бывает у молодого человека, у которого есть цель, есть союзники и есть время. Двадцать четыре года. Целая жизнь впереди, и я не потрачу её зря.

Понедельник день тяжелый

Министерство иностранных дел Швеции размещалось в здании на Густав-Адольфс-торг, 1 — строгом неоклассическом дворце, обращенном фасадом к набережной Норрстрём. Часы в вестибюле показывали четверть одиннадцатого, когда граф Линде поднялся по мраморной лестнице на второй этаж, где находилась его резиденция как статс-секретаря по политическим вопросам. Охранники у входа козыряли с той особенной выправкой, которая отличала служащих Утpикесдепартамента от обычных военных: здесь, на Густав-Адольфс-торг, война была не столько полем боя, сколько игрой дипломатических нот и торговых соглашений. В кабинете пахло кожей кресел, воском и сухими чернилами, теми запахами, которые не менялись здесь десятилетиями.

На стенах висели портреты министров прошлых лет и карта Скандинавии, на которой шведские территории всё ещё были отмечены как центр северного мира. Линде повесил пальто на вешалку у двери, подошел к столу, выдвинул ящик и достал лист бумаги. Вчерашние слова племянника не выходили у него из головы.

Он сидел в своём кресле, глядя на карту, и перебирал варианты. Карл предложил безумную вещь, купить Норвегию и Данию у немцев за сорок тонн золота. Безумную, но... не лишённую логики. С конца 1944 года Германия была обречена. Советские войска уже стояли в Восточной Пруссии, а союзники высадились в Нормандии. Немцы уходили из Норвегии, но уходили нехотя, оставляя за собой разрушенные порты и выжженную землю. Киркенес уже был освобожден Красной армией в октябре. Если Швеция не войдёт в Норвегию сейчас, туда войдут другие: англичане, американцы, а на севере уже закрепились русские, и тогда Балтийское море перестанет быть внутренним озером, которым оно было для Швеции триста лет. Линде взял карандаш и начал набрасывать на листе бумаги пункты: военные базы в Нарвике и Тронхейме, контроль над проливами, доступ к норвежской гидроэнергии и датскому сельскому хозяйству. Цифры складывались в его голове в стройную картину.