Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 1 (страница 10)

Но были и другие соображения, о которых племянник, возможно, не думал. Если Швеция возьмёт Норвегию под свой контроль, она сможет заменить немецких офицеров и инспекторов своими. Это означало не оккупацию, это было бы политическое самоубийство, а постепенное, осторожное установление порядка. Линде знал, что в Норвегии до сих пор действуют коллаборационисты Квислинга, которых норвежское общество ненавидит, и движение Сопротивления, которое ждёт своего часа. Швеция могла стать тем мостом, который позволит норвежцам вернуться к нормальной жизни без хаоса и кровопролития. Те же самые соображения относились к Дании, где датское правительство само распустило себя в 1943 году, и реальная власть принадлежала немецкому рейхскомиссару. Если Швеция придёт туда с предложением помощи, а не с требованием подчинения, её примут. Может быть, не с распростёртыми объятиями, но примут.

Главное для Швеции это ресурсы. Линде открыл настольную папку, где хранились экономические сводки за последний год. Норвегия: медь, алюминий, молибден, сера, рыба, гидроэнергия. Через Нарвик шведская железная руда уходила в Германию, но после войны этот поток можно будет перенаправить в Швецию. Дания это замечательное сельское хозяйство, скот, масло, бекон, а главное контроль над проливами. Если Швеция получит Датские проливы, Балтика станет её внутренним морем. Ни один корабль не войдёт и не выйдет без разрешения Стокгольма.

Линде сделал пометку: «Министерству экономики запросить подробные данные о норвежских гидроэлектростанциях и датских сельскохозяйственных мощностях. Оценить стоимость восстановления портовой инфраструктуры».

Он знал, что министерство торговли (Handelsdepartementet) будет против, так как слишком много рисков, слишком большие расходы. Но если Швеция не возьмёт эти ресурсы сейчас, их возьмут другие.

Он поднялся из-за стола, подошёл к окну и посмотрел на заснеженную набережную. Время работало против Швеции. Каждый день, пока немцы ещё держались, был днём упущенных возможностей. После войны, когда Европа будет перекраиваться заново, маленькой нейтральной стране придётся принимать правила, установленные победителями. Но если Швеция придёт на освобождённые территории первой, если она предложит Норвегии и Дании не оккупацию, а протекторат, если она сможет убедить союзников, что северный порядок нужен им не меньше, чем ей, то тогда у Стокгольма появится рычаг. Линде вернулся к столу и взял телефонную трубку.

«Соедините меня с немецким посольством. Я хочу говорить с господином Томсеном. Да, сегодня. Чем скорее, тем лучше».

Он знал, что немецкий посол в Стокгольме ещё не получил инструкций из Берлина о возможной капитуляции, но он также знал, что немцы уже ищут пути сохранить хоть что-то. Золото Швеции это то, что им нужно, а Норвегия и Дания, это то, что они всё равно потеряют.

Прежде чем ехать в посольство, Линде написал короткую записку в Министерство торговли (Handelsdepartementet) на имя министра Фритьофа Домё.

«В связи с изменением военно-политической ситуации в Скандинавии, прошу подготовить сводку по следующим позициям:

1) Оценка стоимости восстановления портовой инфраструктуры Норвегии (Осло-фьорд, Берген, Тронхейм, Нарвик) с указанием сроков и необходимых материалов.

2) Перечень норвежских промышленных объектов, представляющих интерес для шведской экономики (гидроэлектростанции, рудники, рыбоперерабатывающие заводы).

3) Оценка сельскохозяйственного потенциала Дании и возможности его использования для покрытия продовольственных нужд Швеции в послевоенный период.

4) Анализ транспортных коридоров через Датские проливы и их значение для шведского экспорта.

Прошу подготовить материалы в трёхдневный срок. Линде». Он сложил лист, запечатал его в конверт с гербом министерства и отдал курьеру. Теперь оставалось только ждать ответа из немецкого посольства, и молиться, чтобы время, которое он собирался купить за золото, не было потеряно.

Я выхожу из дома родителей в четверть восьмого, и декабрьский Стокгольм встречает меня морозной тишиной. Термометр за окном показывал минус восемь, когда я спускался по лестнице, и сейчас этот холод кусает щёки, заставляет прятать подбородок в шарф. Небо над городом чистое, высокое, того особенного зимнего оттенка, который шведы называют vinterblå — зимняя синева. Снег, выпавший на прошлой неделе, уже утрамбован в плотный наст, и мои ботинки оставляют на нём отчётливые следы. Я иду по Strömgatan к набережной, и каждый шаг отдаётся хрустом, который в утренней тишине кажется неестественно громким. Город просыпается медленно, редкие прохожие кутаются в пальто, из труб поднимается лёгкий дым, и где-то далеко, со стороны Слюссена, доносится гудок паровоза, это первый звук нового дня.

У ворот особняка, где Strömgatan упирается в набережную, уже стоит цветочница. Это Эльза, старушка, которую я помню с детства. Она в ватном жакете поверх нескольких слоёв платьев, на голове платок, завязанный по-крестьянски, лицо красное от мороза. Корзина у неё сегодня небогатая, лишь несколько пучков сухоцветов, вязанка хворосту и жалкие веточки можжевельника, которые она пытается выдать за рождественские украшения.

«God morgon, барон, — говорит она, приседая в книксене. — Купите веточку? Пятнадцать эре. Сегодня последние, завтра привезут новые».

Я достаю монету в двадцать эре, беру можжевельник и машу рукой, когда она пытается дать сдачу.

«Оставьте себе, фру Эльза. С наступающим Рождеством».

Она кланяется, улыбаясь беззубым ртом, и я иду дальше, чувствуя, как иголки пахнут лесом и почему-то детством.

Я сворачиваю в Королевский сад — Kungsträdgården. По утрам здесь всегда пусто, летние кафе заколочены до весны, фонтаны под чехлами, и только голые липы тянут свои ветви к небу, как чёрные вены. Аллеи посыпаны песком и городские службы стараются, хотя снега в этом году меньше, чем обычно. Погода стоит сухая, и песок не превращается в слякоть, а лежит ровным серым слоем, похрустывая под ногами. У южного входа в парк, на скамейке, которая не используется по назначению уже месяц, сидит чистильщик обуви. Мужчина лет пятидесяти, в засаленной куртке, с ящиком, где стоят баночки с ваксой и щётки. Он встаёт, когда видит меня, но я не останавливаюсь, ботинки после вчерашней чистки ещё выглядят прилично.

"В другой раз", — говорю я, и он кивает, не обижаясь. Чистка обуви здесь стоит тридцать эре, и он, наверное, уже знает, что бароны из этого дома редко пользуются его услугами. Его клиенты конторские служащие, младшие лейтенанты, приезжие, но он всё равно здоровается каждый день.

На углу Биргер Ярлсгатан, уже в двух шагах от штаба, я встречаю полицейского. Тот самый, что всегда дежурит на этом маршруте — высокий, худой, с лицом, которое трудно запомнить. Сегодня он в длинном сером пальто и фуражке с кокардой, и его дыхание облачками пара тает в морозном воздухе. Он козыряет мне, я киваю в ответ.

«Холодно, барон, — говорит он, и я слышу в его голосе не жалобу, а констатацию факта. — Зато сухо. Дороги хорошие».

Я соглашаюсь. В Стокгольме 1944-го дороги чистят исправно, военное положение требует, чтобы патрули и военные грузовики могли проехать в любую погоду. Полицейский провожает меня взглядом, и я чувствую, как он поворачивается, проверяя, всё ли в порядке на его участке. В городе, который не знает войны, полиция больше следит за порядком, чем за преступностью, и это порядок меня устраивает.

Я подхожу к серому гранитному зданию на Биргер Ярлсгатан, 26. У входа, как всегда, стоит унтер-офицер в шинели и с винтовкой за спиной. Он козыряет, я показываю пропуск, и он кивает, пропуская меня внутрь. В вестибюле тепло, пахнет сухими чернилами, мастикой и чем-то ещё, кофе, наверное, из канцелярии на первом этаже. Я снимаю пальто, вешаю его на вешалку, иду к лестнице. Метлахская плитка под ногами гудит от шагов, и этот звук, ровный и привычный, вводит меня в ритм дня. Сегодня будет много работы. Сводки из Норвегии, докладные о передвижениях советских войск в Прибалтике, может быть, новое задание от майора Линда. Но сначала я пью кофе. В буфете на втором этаже его варят из желудей, и чашка стоит 20 эре. Настоящий кофе, говорят, можно найти только у немцев в посольстве, но я не жалуюсь. Желудёвый кофе это тоже Швеция, которая выстояла и которая, я надеюсь, станет сильнее.

Я вхожу в штаб ровно в восемь, когда майор Линд ещё не пришёл, и в кабинете пахнет воском и старыми бумагами. Форма моя — китель защитного цвета, шведского образца, с нашивками прапорщика на рукавах, брюки-галифе, начищенные до зеркального блеска ботинки, ремень с пряжкой, на которой выбиты три короны. В нагрудном кармане лежат: карандаш, маленький блокнот, пропуск. На вешалке у двери висит фуражка с кокардой, которую я надеваю, только когда выхожу из здания. В кабинете я снимаю китель и остаюсь в рубашке защитного цвета с закатанными рукавами, так здесь принято, когда нет начальства. На столе передо мной аккуратной стопкой лежат входящие бумаги, которые я должен разобрать до прихода майора. Сегодня их больше обычного: сводки с фронтов, донесения разведки, запросы из министерства иностранных дел.

Я беру первую папку, перевязанную бечёвкой, с грифом «Hemlig» — секретно. Внутри лежат телеграммы из Лондона, переданные через военного атташе. Союзники завершают Арденнскую операцию. После того как 16 декабря немцы начали наступление, американцы 18 декабря перебросили к Бастони 101-ю воздушно-десантную дивизию, и теперь немецкие танки завязли в обороне, неся тяжёлые потери от союзной авиации. Я читаю строчки, напечатанные на тонкой, почти прозрачной бумаге, и чувствую, как под пальцами шуршит канцелярская пыль. Немцы бросили в Арденны последние резервы, и это наступление уже выдыхается. Я делаю пометку в блокноте: