Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 1 (страница 12)
Дома я застал отца в гостиной у камина. Он сидел в кресле с газетой «Svenska Dagbladet» и курил сигару. Мать возилась в столовой, где уже накрывали на ужин. Я снял пальто, повесил его в прихожей, достал из кармана вторую сигару и протянул отцу.
«В лавке на углу взял. Довоенные, говорят».
Генерал взял сигару, повертел в пальцах, понюхал. «Хороший табак. Спасибо, Карл». Он отложил газету и посмотрел на меня.
«Линд говорил, что завтра посылает тебя к Эренсверду, это хорошо. Эренсверд настоящий офицер, учись у него».
За ужином мы сидели в малой столовой, где портреты предков смотрели с дубовых панелей. Мать накрыла на три прибора: белая скатерть, тяжелое серебро, свечи в подсвечниках. На столе были: заливная рыба (1 крона 50 эре за порцию), отварной картофель с укропом, жаркое из свинины с яблоками (4 кроны), и на десерт подала яблочный пирог с ванильным соусом, который мать берегла к выходным. Еда была простой по военным меркам, но дом держался своих традиций. Отец нарезал мясо, мать разливала молоко, и я смотрел на них, чувствуя, как этот вечерний ритуал возвращает меня к чему-то давно забытому, к тому, что в моей прошлой жизни у меня не было.
Разговор за столом шёл о завтрашних учениях, о том, как Линд ворчал на новую форму, которую выдали вместо старой, о том, что в городе слышали дальние раскаты, то ли грозу, то ли взрывы на военном складе в Сёдертелье.
Отец рассказывал, что в министерстве ходят слухи о том, что немцы могут уйти из Норвегии раньше, чем ожидалось, и что правительство готовит планы на случай, если норвежцы попросят помощи.
«Попросят ли?» — спросила мать, и отец пожал плечами.
«Не знаю. Но мы должны быть готовы».
Я слушал и молчал. Мои собственные мысли о Норвегии, о золоте, о том, что я сказал дяде Линде на дне рождения, оставались при мне, пока не время.
После ужина мы перешли в гостиную, где мать подала кофе, настоящий, бразильский, который ей удалось достать через знакомых в порту.
Чашка стоила 2 кроны 50 эре, но она считала, что вечер стоит того. Я заварил себе, добавил молока, сел в кресло у камина. Отец раскурил подаренную сигару, и дым потянулся к потолку, смешиваясь с ароматом горящих дров. Мать достала вязание, она всегда что-то вязала, когда мы собирались вместе, и мы сидели молча, каждый со своими мыслями. Я смотрел на огонь и думал о завтрашнем дне. О том, что увижу генерала Эренсверда, который воевал в Финляндии, когда настоящий Карл был ещё мальчишкой. О том, что мне предстоит смотреть на учения, запоминать, анализировать, а потом писать доклад, который ляжет на стол майора Линда, и может быть, от этого доклада будет зависеть что-то большее, чем просто оценка моей работы.
Когда часы на камине пробили десять, мать сложила вязание и пожелала нам спокойной ночи. Отец загасил сигару, поднялся из кресла и, проходя мимо, остановился.
«Карл, — сказал он, — ты хорошо держишься. Линд доволен. Эренсверд будет тебя проверять. Не подведи».
Я поднял голову. «Не подведу, отец». Он кивнул, положил руку мне на плечо на секунду и вышел. Я остался у камина, глядя, как догорают последние угли. Завтра утром я сяду в машину и поеду в Юрсхольм, а сегодня я просто был дома, среди своих и этого было достаточно.
На учения
Будильник прозвенел в шесть, когда за окном было ещё черно. Я скатился с кровати, чувствуя, как холодный воздух из нетопленной спальни обжигает лицо. Надел форму, в столовой внизу мать уже поставила на стол овсяную кашу с брусничным вареньем (35 эре), стакан молока и чашку эрзац-кофе (20 эре). Я проглотил всё за десять минут, накинул шинель и вышел на улицу. Мой Volvo PV51 стоял у ворот особняка на Strömgatan 14, покрытый тонким слоем инея. Двигатель завёлся с пол-оборота, и я вырулил на набережную, направляясь к северу. До Юрсхольма, где располагался штаб 4-й пехотной дивизии, было около 12 километров — сначала по набережной до моста, потом через Эстермальм и дальше, мимо заснеженных полей, где редкие фонари разгоняли зимнюю мглу.
Штаб 4-й дивизии располагался в старом особняке на окраине Юрсхольма — двухэтажном здании из красного кирпича, построенном ещё в конце прошлого века для какого-то промышленника. У ворот меня встретил дежурный капитан, проверил предписание и указал, где припарковаться. Внутри пахло воском и табаком, на стенах висели карты Стокгольмского гарнизона и портрет короля Густава V. Генерал Карл Август Эренсверд ждал меня в своём кабинете — каморке с низким потолком, заваленной бумагами и полевыми телефонами. Ему было пятьдесят два, но выглядел он старше: седой, сухой, с острым взглядом человека, который в 1939-м командовал шведскими добровольцами в Финляндии и вынес оттуда не только орден, но и привычку не тратить слов.
Я вытянулся во фрунт, вручил предписание. Эренсверд прочитал, отложил в сторону и сказал: «Прапорщик Энерот. Майор Линд пишет, что вы интересуетесь тактикой. Хорошо. Сегодня посмотрите, как мы работаем. Только никаких сказок. Если увидите, что идёт не так, то запишите. Потом скажете».
Он надел фуражку, накинул шинель, и мы вышли на улицу. Мороз щипал лицо, снег под ногами скрипел, и где-то вдалеке уже слышался гул грузовиков — дивизия готовилась к выходу на полигон.
Генерал, не оборачиваясь, бросил: «У нас три бригады, инженерная бригада придана. Всего 9900 человек. Мало, но для обороны Стокгольма хватит. Если будем воевать умно». Я кивнул, хотя он не смотрел. «В прошлый раз, в Финляндии, я воевал умно. Меня это не спасло от пули, но спасло дивизию. Запомните, прапорщик: войну выигрывает не тот, у кого больше пушек, а тот, кто умеет их ставить в нужном месте». Мы сели в его штабную машину — открытый Volvo PV с брезентовым верхом и колонна грузовиков потянулась на запад, к полигону в Ерфьелле. Расстояние от Юрсхольма до Ерфьеллы составляло 22 километра, и дорога заняла около часа.
На полигоне, в заснеженном поле между соснами, развернулись артиллеристы. Я насчитал 117 полевых орудий, сведённых в шесть дивизионов. Это были 75-мм пушки m/02 — старые, ещё с прошлого века, но, как объяснил мне командир дивизиона, капитан Халльберг, вполне надёжные. Каждое орудие весило около тонны, стреляло 6,5-килограммовыми снарядами на расстояние до 9 километров. Тягачами служили старые *Volvo ТРВ* — неуклюжие, с деревянными кабинами, но для шведских лесных дорог они годились. Я смотрел, как расчёты, одетые в белые маскировочные халаты, выкатывают пушки на позиции, и думал о том, что через полгода, когда немцы уйдут из Норвегии, эти старые орудия могут оказаться там, где никто не ждёт шведскую артиллерию.
Халльберг, заметив мой интерес, подвёл меня к батарее, которая готовилась к стрельбе. «Снарядов у нас мало, — сказал он, не скрывая горечи. — Для учений дают по пять на ствол. В бою — хорошо, если будет тридцать. Но мы экономим. Война, сами знаете, не кончилась». Я спросил: «А что с тягачами? На все дивизионы хватает?» Он усмехнулся. «Хватает, но если русские пойдут на Стокгольм зимой, дороги заметёт — наши грузовики не пройдут. Тогда придётся бросать пушки. Или тянуть лошадьми». Я запомнил это. Логистика. В моей прошлой жизни я был промышленником, и я знал: без тягачей артиллерия — это просто груда металла, которую враг возьмёт на втором часу наступления.
В глубине леса, укрытые маскировочными сетями, стояли одиннадцать орудий тяжёлой артиллерии. Семь из них были 105-мм гаубицами m/40 — новые, с длинными стволами и щитами, защищавшими расчёты от осколков. Остальные четыре — 150-мм гаубицами m/14, старыми, но всё ещё грозными. Каждая весила почти три тонны, и тягали их мощные *Scania-Vabis L10* — первые дизельные грузовики, которые только начали поступать в армию . Я подошёл к одному из них, провёл рукой по борту. 5,6-литровый двигатель, 90 лошадиных сил, полная масса до 8,5 тонны. Для 1944 года — солидно. Капитан Линдгрен, командир тяжёлого дивизиона, погладил крыло своего грузовика с гордостью отца: «Эти пройдут везде. Немцы такие же делают, но наши лучше. Только вот...» — он понизил голос, — «горючего на них дают в обрез. Если придётся стрелять, грузовики бросят, пушки на конной тяге повезут. А лошади, барон, не везде пройдут».
Я посмотрел на карту, разложенную на капоте. Отсюда до Стокгольма — 20 километров по прямой. Если враг прорвётся через шхеры, эти одиннадцать орудий — последний рубеж перед столицей. Но чтобы они выстрелили, нужно, чтобы их успели вывезти на позиции. А лошади, которых в дивизии было 3126, тянут пушки со скоростью пешего хода. Я спросил: «А если противник пойдёт в обход? С востока, через Ваксхольм?» Линдгрен пожал плечами. «Тогда мы не успеем. И никто не успеет». Я записал это в блокнот. Потом, когда буду писать доклад, я отмечу: тяжёлая артиллерия хороша, но мобильность — проблема. Войну выигрывает тот, кто успевает первым.
На опушке леса, где дорога выходила к замёрзшему озеру, стояли восемь зенитных орудий. Это были знаменитые 40-мм пушки Bofors L/60 — те самые, которые Швеция продавала всем воюющим сторонам и которые считались лучшими в своём классе . Каждое весило 2100 кг, стреляло 120 снарядами в минуту на высоту до 2500 метров . Расчёты в белых маскировочных халатах крутили штурвалы наводки, и стволы синхронно двигались за облаками. Я стоял рядом и смотрел на эту чёткую, отлаженную работу. Восемь стволов. На всю дивизию — восемь стволов. Если русские пошлют на Стокгольм сотню бомбардировщиков, а у них на Балтике были сотни, — эти восемь пушек собьют от силы десяток. Остальные пройдут.