Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 1 (страница 13)
Сержант, командовавший батареей, молодой парень с обветренным лицом, заметил мой взгляд и сказал: «Мало нас, барон. Но мы бьём точно. В прошлом году на учениях сбили три мишени из восьми. Это хороший результат». Я не стал спорить. Три из восьми — это хорошо для полигона. В бою, когда сверху валит армада, а ты стоишь один в поле, три из восьми — это приговор. Я записал в блокнот: «ПВО дивизии — критически недостаточно. Требуется усиление как минимум до 24 стволов на дивизию». Потом, когда буду передавать доклад Линду, я скажу об этом прямо. Возможно, меня назовут паникёром. Но я видел, что будет через сорок лет, когда советская авиация будет господствовать в Балтике, а шведские зенитки будут стоять теми же восемью стволами на дивизию. Этого не должно повториться.
В овраге, где дорога делала крутой поворот, я нашёл противотанковый дивизион. Сорок пять орудий — 37-мм пушки m/38 Bofors. Их прозвали «колотушками» за характерный звук выстрела. В 1940-м, когда они были новыми, это было грозное оружие. В 1944-м, когда немцы уже обзавелись «Тиграми» с броней в 100 мм, а русские выкатили ИС-2, который нашу 37-мм пушку не замечал, эти орудия устарели. Капитан Эрландер, командир дивизиона, объяснял мне это без обиняков: «Против Т-34 ещё можем. Если подпустить метров на триста и бить в борт. А против тяжёлых — только из засады, с близкой дистанции. И то не факт».
Утро выдалось ясным и морозным, градусов восемь, не больше. Солнце, поднявшееся над соснами, светило в спину, отбрасывая длинные синие тени от каждой сосны, от каждого солдата, от каждого орудийного ствола. Снег скрипел под ногами с тем особенным, хрустальным звуком, который бывает только в сухой мороз. Дивизия с утра занимала оборону. Инженерная бригада, вооружённая экскаваторами и бульдозерами Scania-Vabis, рыла окопы полного профиля — траншеи уходили в мёрзлую землю, и стальные ковши выскребали её с тяжелым, надсадным рёвом. Солдаты в белых маскировочных халатах, накинутых поверх серо-зелёных мундиров m/1939 , только помогали лопатами — рыть мёрзлый грунт вручную было делом непосильным. Каждую инженерную роту прикрывали два дивизиона полевой артиллерии — по 18 орудий в каждом. 37-мм противотанковые пушки, которые я видел ещё вчера, стояли на запасных позициях, замаскированные ветками.
Позади, на закрытых огневых позициях, тяжелая артиллерия вела огонь по условному наступающему врагу. Гул канонады раскатывался над лесом, и после каждого выстрела в морозном воздухе повисало облако дыма, которое ветер медленно разрывал в клочья. Я стоял на наблюдательном пункте рядом с командиром артполка, подполковником Эрландером, и смотрел, как рвутся снаряды на заснеженном поле в трёх километрах впереди. Чёрные столбы взрывов вздымались вверх, и через несколько секунд до нас доходил тяжёлый, раскатистый звук, который чувствовался не ушами, а грудью. «Хорошо кладут», — сказал Эрландер, опуская бинокль. Я кивнул. На дивизию в 9900 человек приходилось 72 ствола полевой артиллерии и 45 противотанковых пушек — неплохо по меркам 1944 года.
После обеда всё переменилось. Инженеры, получив приказ, проделали проходы в минных заграждениях, которые сами же поставили утром. Теперь бригады пошли вперёд, развернувшись в боевые порядки. В каждой бригаде было по три батальона. Пехотинцы двигались цепями, перебежками, падая в снег и снова поднимаясь. В их рядах я заметил снайперов, они держались чуть позади, в белых маскхалатах, с оптическими прицелами на винтовках m/96 . Пулемётчики с Kulspruta m/41 на низких треногах перекатывали свои позиции следом за наступающими. Полевая артиллерия, снявшись с позиций, катила свои стволы в боевых порядках батальонов — расчёты, взмокшие даже на морозе, толкали орудия, цепляли их к грузовикам Scania-Vabis, и всё это месиво из людей, техники и лошадей двигалось вперёд.
И тут случилось то, чего не ждали. Где-то впереди, на фланге наступающей бригады, глухо ударил взрыв. Я поднял бинокль и увидел чёрный дым, взметнувшийся над белым полем. Потом ещё один. Мины. Свои же мины, которые, видимо, не все успели снять. Я слышал, как по цепочке передают команду: «Стоп! Сапёров вперёд!»
Но было поздно. На поле уже лежали люди. Один офицер, как мне сказали потом, лейтенант из второй бригады, и с ним четверо пехотинцев. Их несли к дороге на плащ-палатках. Потом подъехал автобус — обычный гражданский автобус, который в армии использовали для перевозки личного состава. Он был выкрашен в защитный цвет, но я узнал старую модель Volvo B10, такие до войны ходили по маршрутам в Стокгольме. Раненых погрузили, и автобус, разворачиваясь на узкой лесной дороге, ушёл в сторону Енчёпинга, где был ближайший военный госпиталь.
К вечеру, когда занятия закончились и дивизия оттягивалась на исходные, я стоял у полевой кухни, где солдаты грели руки над котлами с горячей похлёбкой. Кто-то достал гармонь, и под её нехитрый перебор затянули старую солдатскую песню. Дым от кухни смешивался с паром от варева и морозным воздухом, и кто-то из сержантов, хлопнув себя по ватным штанам, сказал: «Ничего, ребята. При Карле Двенадцатом под Полтавой было хуже. Там у шведов не было ни кухни, ни автобуса». Солдаты засмеялись, и я вспомнил, что читал когда-то: в 1709-м под Полтавой шведская армия действительно голодала, а под стенами крепости полегло больше шести тысяч солдат . Тогда, двести тридцать пять лет назад, шведы были великой державой. Теперь они учились воевать, чтобы защитить свою маленькую страну. И учились, как я видел, неплохо.
Лошади, которых в дивизии было около трёх тысяч голов, паслись в тылу на заснеженном поле, сбившись в плотные табуны, грея друг друга спинами. Но большая часть была в упряжке: они везли орудия, которые не успели пересадить на грузовики, везли ящики со снарядами, полевые кухни, имущество связистов. Я подошёл к одной такой упряжке — два коренника, покрытые испариной после дневной работы, тяжело дышали, опустив морды к снегу. Возница, пожилой фурир, сидел на передке и курил самокрутку.
«Хорошие лошади?» — спросил я.
Он посмотрел на меня усталыми глазами.
«Лучше бы грузовиков дали, барон. А эти... они тоже живые. Их жалко».
Я смотрел на лошадей, на пар, поднимающийся от их разгорячённых спин, и думал о том, что шведская армия — это армия переходного времени. Половина на колёсах, половина на конной тяге. Как сама Швеция — между прошлым, где она была империей, и будущим, где она должна выжить.
Стрём, заметив мой интерес, подошёл и сказал: «Барон, вы из штаба. Скажите, когда дадут новые грузовики? Мы уже год ждём». Я не знал, что ответить. В моей прошлой жизни я был промышленником, и я знал: *Scania* работала на пределе, выполняя военные заказы. Новые грузовики будут, но не завтра. И не послезавтра. А война, которая идёт в Европе, кончится раньше, чем шведская армия получит всё, что ей нужно. Я записал в блокнот: «Моторизация дивизии недостаточна. 683 грузовика на 9900 человек — это 14 человек на машину. При движении на дальние расстояния скорость будет определяться лошадьми, а не моторами». Потом я добавил: «Необходимо увеличить количество грузовиков хотя бы до 1200, чтобы полностью отказаться от конной тяги». Я знал, что это нереально. Но я должен был написать.
К трём часам, когда солнце уже начало клониться к закату, Эренсверд собрал командиров на командном пункте. На карте, разложенной на раскладном столе, были отмечены позиции дивизии: пехота — в окопах на опушке леса, артиллерия — на закрытых позициях за холмом, противотанковые пушки — на флангах, зенитки — на высотах, прикрывающих дороги. Связь между ними держалась на полевых телефонах — катушки с кабелем, которые мотали связисты, продираясь сквозь сугробы. Рации были только у штаба дивизии и у командиров бригад. Всё остальное — голосом, посыльными, телефоном.
Я стоял в стороне, слушал, как Эренсверд отрабатывает сценарий: «Противник прорвал передовую линию обороны, движется к Стокгольму. Наши резервы — на левом фланге. Вопрос: успеем ли мы перебросить тяжёлую артиллерию на угрожаемое направление?» Командир артиллерии ответил: «Если дороги чистые — да. Если снегопад — нет. Наши тягачи не пройдут по целине». Эренсверд повернулся ко мне: «Прапорщик, вы что скажете?» Я замялся на секунду, потом выпалил: «Господин генерал, у вас есть 3126 лошадей. Если грузовики не пройдут, поставьте пушки на сани. Лошади пройдут везде, где пройдёт пехота». В комнате стало тихо. Эренсверд смотрел на меня долгую минуту, потом усмехнулся. «Не дурак. Запишите». Я записал.
Когда учения кончились и командиры разошлись, Эренсверд подозвал меня к карте. «Что ещё, прапорщик? Вы что-то не договорили». Я посмотрел на карту, на лес, на заснеженные поля, и сказал то, что думал весь день: «Господин генерал, ваши люди готовятся к войне, которая была десять лет назад. Окопы, лошади, 37-мм пушки. А немцы и русские уже воюют мотором и манёвром. Если враг пойдёт на Стокгольм, он пойдёт не через лес, где вы его ждёте. Он пойдёт по льду, на грузовиках, с авиацией. И он будет быстрее, чем вы успеете перебросить резервы». Эренсверд помолчал, потом сказал: «Что вы предлагаете?»
Я предложил то, что знал из будущего: «Бросьте окопы. Сделайте дивизию мобильной. Лыжные батальоны, противотанковые пушки на санях, зенитки — на грузовиках. Учитесь воевать в лесу, где танк — это мишень, а не угроза. И главное — связь. Без связи вы слепы. Нужны рации на каждый батальон, а не на каждую бригаду. Это дорого, но это дешевле, чем потерять дивизию». Эренсверд смотрел на меня, и в его глазах я видел не насмешку, а что-то другое. Уважение, может быть. Или любопытство. «Вы, прапорщик, говорите как человек, который уже проиграл эту войну. Откуда у вас такие мысли?» Я пожал плечами. «Я читаю, господин генерал. Немецкие отчёты, советские сводки. Война учит тех, кто хочет учиться». Он кивнул, не ответил, и я понял, что проверка пройдена.