Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 1 (страница 11)

«Западный фронт - стабилизация. Немцы исчерпали наступательный потенциал». Потом перехожу к следующей сводке.

Сводка с Восточного фронта приходит из Хельсинки, от нашего военного атташе, который поддерживает связь с финским командованием. Советские войска завершают осаду Будапешта, 26 декабря город будет полностью окружён, и 150 тысяч немецких и венгерских солдат окажутся в котле. На Висле 1-й Белорусский фронт сосредоточивает силы: по данным разведки, более двух миллионов человек, тысячи танков, артиллерию. Наступление ожидается в середине января. Я провожу пальцем по карте, которая лежит у меня на столе, от Варшавы до Одера всего 500 километров, и если русские прорвут оборону, они могут выйти к Берлину за месяц. Я записываю цифры: 2 миллиона солдат, 6 тысяч танков, 9 тысяч орудий. Сравниваю с немецкими силами на этом участке, которые в три раза меньше. Война на востоке приближается к концу, и это конец будет кровавым.

Следующая папка донесения из Норвегии. Немцы снимают войска с позиций в Финнмарке, на самом севере, и отходят к Киркенесу, который русские освободили в октябре. В Нарвике, по данным наших агентов, началась эвакуация немецких складов, но идёт она медленно, с бюрократическими проволочками. Я делаю пометку:

«Норвегия — немецкое присутствие сокращается. Портовая инфраструктура в Нарвике, Бергене, Тронхейме требует оценки для возможного восстановления».

Эта пометка пойдёт в докладную записку для отца, а может быть, и для графа Линде. Я знаю, что в министерстве уже думают о том, что будет с Норвегией после войны, и я думаю об этом тоже.

К десяти часам в кабинет входит майор Линд. Он в кителе, при орденах, среди них финский Крест свободы, полученный за Зимнюю войну, и с папкой под мышкой. Его левая рука плохо сгибается, и он кладёт папку на стол правой, морщась от утренней боли.

«Энерот, что у нас сегодня?»

Я протягиваю ему подготовленные сводки, кратко пересказываю главное: Арденны, Будапешт, Висла, Норвегия. Линд слушает, не перебивая, потом кивает.

«В Норвегию пойдёт отдельная записка. Для Военного совета. Подготовьте к обеду».

Он садится за свой стол, открывает папку и погружается в чтение, а я возвращаюсь к своим бумагам.

Ровно в двенадцать мы спускаемся в столовую для младших офицеров. Комната на первом этаже, с низким потолком и длинными столами, накрытыми белыми скатертями с пятнами от чернил, которые не отстирываются. В углу находиться стойка с подносами, где раздают еду. Сегодня на обед: гороховый суп-пюре (40 эре), отварной картофель с селёдкой (50 эре) и компот из сухофруктов (20 эре). Линд берёт поднос, садится напротив меня, и мы едим в тишине, которую нарушает только звон вилок и приглушённый говор соседей. Форма у Линда такая же, как у меня, только на погонах, две звезды майора, а на левом рукаве нашивка за ранение, полученное в Финляндии. Он ест медленно, с той основательностью, какая бывает у людей, знающих цену еде. Я смотрю на него и думаю о том, что через месяц, когда русские пойдут на Берлин, всё это суп, картошка, тишина столовой покажется нам далёким сном.

После обеда Линд уходит в курилку, а я возвращаюсь в кабинет, чтобы закончить записку по Норвегии. Сажусь за свой стол, беру перьевую ручку, макаю в чернильницу, стоящую в медном подстаканнике. Бумага плотная, с водяными знаками «Försvarsstaben» штаб обороны. Я пишу ровным, уставным почерком, выводя каждую букву:

«Господину генерал-лейтенанту Энероту. По данным военной разведки, немецкое присутствие в Норвегии сокращается. Портовая инфраструктура в Нарвике, Бергене, Тронхейме и Осло-фьорде требует инспекции для оценки возможности её использования шведскими вооружёнными силами в случае изменения статуса норвежской территории. Прошу разрешить подготовку оперативного плана по развёртыванию шведских частей в указанных портах в течение 72 часов после получения соответствующего распоряжения правительства».

Я ставлю подпись, дату, складываю лист в конверт и откладываю для отправки. За окном уже темнеет, и в кабинете зажигают лампы под зелёными абажурами, которые отбрасывают жёлтый свет на стопки бумаг, карты и портрет короля на стене.

— Прапорщик Энерот, зайдите ко мне.

Голос майора Линда прозвучал из его кабинета, когда я уже собирал разобранные за день сводки в аккуратную стопку. Я поднялся из-за своего стола, поправил воротник рубашки и, коротко постучав в притворённую дверь, вошёл. Линд сидел за своим письменным столом, заваленным картами и папками с грифом «Hemlig». Настольная лампа с зелёным абажуром отбрасывала жёлтый свет на его лицо, делая глубокие морщины у глаз ещё заметнее. Левая рука, плохо сгибающаяся после финского ранения, лежала на столе поверх развёрнутой карты Стокгольмского гарнизона. Он не поднял головы, когда я вошёл, продолжая водить карандашом по линиям укреплений.

— Закройте дверь, — сказал он, и я подчинился.

Линд отложил карандаш и наконец посмотрел на меня. В его взгляде не было ничего, кроме привычной сухой деловитости, но я заметил, как он окинул меня с ног до головы, проверял форму, выправку, готовность к неожиданному приказу. Я стоял навытяжку, чувствуя, как под кителем напряглись плечи.

«Завтра в семь утра, — сказал он, откидываясь на спинку кресла, — вы отправитесь в расположение 4-й пехотной дивизии. Генерал Карл Август Эренсверд проводит командно-штабные учения на полигоне. Вы будете присутствовать как наблюдатель от штаба Военного совета».

Он выдвинул ящик стола, достал сложенный вчетверо лист бумаги и протянул мне.

«Это предписание. В нём сказано всё, что нужно знать генералу и его адъютанту. Ваша задача фиксировать всё, что сочтёте важным, и представить мне письменный доклад».

Я взял предписание, пробежал глазами: герб штаба, подпись майора, сухая формулировка «для ознакомления с тактическими методами ведения оборонительных действий в условиях лесной и пересечённой местности».

Линд добавил, когда я прятал бумагу в нагрудный карман: «Генерал Эренсверд просил прислать молодого офицера со свежим взглядом. Вы подходите. Я доложил ему, что вы интересуетесь вопросами тактики и имеете аналитические способности. Не опозорьте штаб».

В его голосе не было угрозы, скорее напоминание о том, что моя репутация, только начинающая складываться, теперь зависит от того, как я проявлю себя завтра.

— Казармы дивизии расположены в Юрсхольме, — продолжал Линд, разворачивая карту так, чтобы мне было видно. — Оттуда вы проследуете на полигон в районе Ерфьеллы. Дорога займёт около часа, если не будет снегопада. Я распорядился, чтобы вам выписали бензин на полный бак, лимит на спецпоездки. Учения начнутся в девять, вы должны быть на месте раньше, чтобы успеть представиться генералу. Его адъютант встретит вас у ворот. Вопросы есть?»

Я покачал голову. Вопросов не было. Только внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось то самое чувство, которое я научился распознавать в этой новой жизни: не страх, а предвкушение. Проверка.

Линд кивнул, давая понять, что разговор окончен. Я повернулся, чтобы выйти, но его голос остановил меня у порога:

— Энерот.

Я обернулся. Майор снова взял в руки карандаш, но не опустил его на карту.

«Генерал Эренсверд старый солдат. Он не терпит пустых фраз и не любит, когда ему рассказывают сказки. Если вы увидите что-то, что идёт не так, запишите, потом подумайте и только потом говорите, в докладе, не раньше».

Он помолчал секунду, и я понял, что это не инструкция, это совет. Самый ценный, какой он мог мне дать.

«Будет исполнено, господин майор», — ответил я и вышел, притворив за собой дверь.

Я вышел из штаба в шестом часу, когда зимний Стокгольм уже давно погрузился в сумерки. Фонари на Биргер Ярлсгатан горели ровным жёлтым светом, отражаясь в начищенном снегу, который успели утрамбовать дворники. Мороз стоял градусов семь, и редкие прохожие шли быстро, кутаясь в воротники пальто. Я решил пройтись пешком, после долгого дня в душном кабинете хотелось глотнуть воздуха. На углу Биргер Ярлсгатан и Кунгсгатан я остановился у табачной лавки. Витрина её была тускло освещена, и я увидел на прилавке жестяные коробки с сигарами «John Silver». Лавочник, узнав меня, кивнул и предложил две гаванские сигары, последние из довоенного запаса, по 2 кроны 25 эре каждая. Я взял одну для себя и одну для отца.

На Стуребрун, где мост перекинут через Норрстрём, я пересёк набережную и вышел к Королевскому саду. Здесь было совсем пусто, летние кафе заколочены, фонтаны под чехлами, и только голые липы тянули свои ветви к чёрному небу, похожие на сплетение вен. Я шёл по аллее, посыпанной песком, и думал о сегодняшнем разговоре с Линдом. Завтрашняя поездка в Юрсхольм, это не просто учения, это проверка. Генерал Эренсверд, старый солдат, который командовал шведскими добровольцами в Финляндии, не станет церемониться с молодым прапорщиком из штаба. Я должен был быть готовым смотреть, слушать и запоминать.

Перед выходом из парка я встретил чистильщика обуви, который уже собирал свой ящик. Он окликнул меня: «Барон, позволите почистить? Тридцать эре, и ботинки будут как зеркало».

Я посмотрел на свои ботинки, они ещё держали утреннюю чистку, но я всё равно кивнул. Мужчина ловко прошёлся щётками, нанёс ваксу, растёр её тряпкой, и через минуту кожа блестела в свете фонаря. Я дал ему крону и не взял сдачи. Он поблагодарил, улыбнувшись беззубым ртом, и я пошёл дальше, к Стрёмгатан, где в окнах особняка уже горел тёплый свет.