Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 1 (страница 8)

Я пью, и коньяк обжигает горло, но это хороший огонь. Огонь, который разгорается внутри, там, где девяносто лет была только зола.

Мы пьем, за клуб, за Швецию, за безумную идею, которая может либо спасти страну, либо уничтожить всё, что мы имеем. Но в глазах каждого из этих людей, адмирала, дипломата, банкира, министра, разведчика, генерала, я вижу не страх. Я вижу надежду. Ту самую надежду, которую я считал потерянной навсегда. Они не знают, что я пришел из времени, где Швеция сдалась, продала заводы, вступила в чужие альянсы и забыла, что такое гордость. Но они скоро узнают, что такое не сдаваться. Я сделаю так, чтобы узнали, и, может быть, через девяносто лет кто-то, сидя у камина в старом особняке на Стрёмгатан, поднимет бокал и скажет, спасибо тем, кто посмел.

День после

Я просыпаюсь оттого, что кто-то настойчиво стучит в дверь. Вчерашний коньяк оставляет в голове ровно столько тяжести, сколько нужно, чтобы напомнить: ты больше не старик, которому похмелье обеспечено двумя бокалами. Двадцать четыре года. Тело справляется. Я сажусь на кровати, чувствуя, как солнечный свет, пробивающийся сквозь тяжелые шторы, режет глаза, но это приятное ощущение, живое, настоящее.

— Войдите, — говорю я, и горничная вносит поднос с утренним кофе. Сегодня он крепче, чем обычно, с маленьким кусочком сахара-рафинада, так как мать знает, что после вчерашнего это необходимо. Я делаю глоток, чувствуя, как горечь растекается по языку, и откидываюсь на подушки. В комнате тихо, только часы на каминной полке отсчитывают секунды. Мои часы. Точнее, часы прадеда, которые теперь стали моими. Я смотрю на них, половина девятого.

Ванная в доме Энеротов, это отдельная история. В отличие от большинства стокгольмских квартир, где удобства часто располагались в коридоре, родовой особняк на Стрёмгатан был перестроен в 1920-х с размахом, достойным семьи, которая не считает деньги. Фарфоровая ванна на львиных лапах, медные краны с выгравированными инициалами «H.E.» моего отца, полотенца из египетского хлопка, которые меняют два раза в неделю, и целая батарея флаконов и баночек, оставшихся от настоящего Карла. Я смотрю на них с любопытством: одеколон «4711», который в моей прошлой жизни считался бабушкиным, здесь признак хорошего тона; помазок для бритья из барсучьей щетины, опасная бритва «Heljestrand» — шведская сталь, лучшая в мире. Я бреюсь медленно, привыкая к своему новому лицу, к тому, как свет падает на скулы, к жесткой щетине, которая у старика была седой и редкой, а здесь густая, темная, живая.

Вода в ванне горячая, угольные колонки греют исправно, хотя угля в Стокгольме этой зимой меньше, чем хотелось бы. Я лежу в пене, смотрю на высокий потолок с лепниной и думаю о деньгах. Вчерашний разговор о сорока тоннах золота был грандиозен, но сейчас меня интересуют мои собственные финансы. Те, что позволят мне двигаться, действовать, не спрашивая разрешения у отца. Я вылезаю из ванны, вытираюсь огромным махровым полотенцем и иду к секретеру, где храню документы.

Секретер — красное дерево, инкрустация перламутром, подарок матери на восемнадцатилетие настоящего Карла. Я открываю его, и передо мной предстает аккуратно разложенное богатство молодого барона. Текущий счет в Stockholms Enskilda Bank тысяча двести крон. Наличные в шкатулке е восемьсот. Ежемесячный доход от fidekommiss всего триста пятьдесят крон. Офицерское жалование восемьдесят. Итого, четыреста тридцать в месяц, плюс накопления, это в три раза больше, чем у квалифицированного рабочего. Но траты тоже не детские. Чистка костюмов, обеды в клубах, извозчики, подарки, книги, сигары. Я сажусь за секретер и начинаю подсчеты на листе бумаги, выводя цифры своим старым, привычным почерком, который так не похож на каллиграфию настоящего Карла.

После получаса подсчетов я понимаю: я не богат. Я обеспечен, но не богат. Настоящее богатство это состояние отца, земли в Сёдерманланде, акции Bofors и SKF, доверительные фонды, которые приносят доход, о котором я не имею представления. Мой личный капитал, это карманные деньги, достаточные для безбедной жизни, но недостаточные для серьезных проектов. Однако у меня есть то, что важнее денег, имя, связи, доступ, и я намерен использовать это сполна.

Я одеваюсь. Сегодня не надо парадного сюртука я выбираю серый твидовый пиджак, вельветовые брюки, коричневые ботинки на толстой подошве, которые настоящий Карл купил перед войной у Tärnsjö и которые до сих пор выглядят как новые. Белая рубашка, галстук в тонкую полоску, шерстяной жилет. Всё высокое качество, ничего кричащего. Тихая роскошь, которая не нуждается в лейблах. В моей прошлой жизни я носил костюмы от Tiger и Eton, думая, что это шик. Теперь я понимаю, что настоящий шик, это когда портной знает твою фамилию три поколения, а ткань заказывают из Англии, несмотря на войну, потому что шведская не дает нужной драпировки.

Завтрак в столовой. Мать уже уехала, у неё встреча в Красном Кресте, она возглавляет дамский комитет по сбору средств для военнопленных. Отец завтракает в одиночестве, читая Svenska Dagbladet. На столе овсяная каша с брусничным вареньем, вареное яйцо, два ломтика ржаного хлеба с маслом, кофе. Я сажусь напротив, и он откладывает газету.

— Голова не болит? — спрашивает он сухо, но я чувствую в этом вопросе заботу.

— Нет, отец. Спасибо за вчерашний коньяк, и за поддержку.

Он кивает, возвращаясь к газете. Я вижу заголовок: «Tyskarna drar sig tillbaka i Ardennerna» (немцы отступают в Арденнах). Война катится к концу, и все это знают. Но никто не знает, что будет потом, кроме меня.

— Ты сегодня куда? — спрашивает отец, не поднимая глаз.

— Встречаюсь с друзьями. В Operakällaren. Обед посвященный моему дню рождения.

— С кем именно?

Я перечисляю имена, которые настоящий Карл называл в разговорах. Отец кивает, удовлетворенный. Все они из «правильных» семей. Он знает их отцов, дедов, историю рода на три поколения назад.

— Передавай привет Фольке, и скажи ему, что его отец звонил вчера. Спрашивал, когда Фольке наконец явится на стрельбище.

— Передам, — говорю я, хотя понятия не имею, кто такой Фольке и какое стрельбище имеется в виду, но я узнаю.

После завтрака я поднимаюсь в свою комнату за пальто и шляпой. В прихожей меня останавливает горничная.

— Барон, вам письмо.

Я беру конверт. Тонкая бумага, изящный почерк, обратный адрес указан дворец. Я вскрываю его и читаю несколько строк: «Дорогой Карл, слышал о вчерашнем. Жду подробностей. Бертиль».

Я не знаю, кто такой Бертиль, но обратный адрес говорит сам за себя. Кто-то из королевской семьи. Я прячу письмо во внутренний карман. Значит, у настоящего Карла были связи и во дворце, это нужно использовать.

Я выхожу на улицу. Стокгольмское утро серое, но сухое. Снег, выпавший на прошлой неделе, уже утрамбован, и тротуары посыпаны песком. У ворот особняка меня ждет не извозчик и не такси, которых в Стокгольме 1944 года всего около пятисот, а старый Volvo PV51, еще 1938 года выпуска, который отец выделил мне в личное пользование. Машина темно-зеленая, с деревянными вставками в дверях, без лишних украшений. Не роскошь, но статус: в военное время иметь личный автомобиль и бензин к нему могут позволить себе немногие. Я сажусь за руль, и двигатель заводится с пол-оборота. Шведская надежность. Я выруливаю на набережную, и Стокгольм разворачивается передо мной во всей своей суровой красоте.

Ресторан Operakällaren при Королевской опере, место, где встречается элита. Не та, что сверкает бриллиантами на официальных приемах, а та, что не нуждается в демонстрации. Я паркуюсь на набережной, поднимаюсь по ступеням и вхожу в вестибюль. Меня встречают с легким поклоном, знают в лицо. Я называю имя, и меня проводят в отдельный кабинет на втором этаже, где уже собрались пятеро.

— Карл! — первым встает высокий светловолосый парень с открытым лицом и руками, которые, кажется, никогда не знают, куда деться. — А мы думали, ты не придешь после вчерашнего!

Это Фольке Линдман. Я узнаю его по описанию, которое наскоро собрал перед выходом. Фольке — сын генерала Линдмана, начальника штаба ВВС. Ему двадцать шесть, он лейтенант, летчик, и, судя по всему, лучший друг настоящего Карла. Его рукопожатие крепкое, немного грубоватое, а глаза смотрят прямо, без тени подобострастия. Он из тех, кто в случае войны пойдет в разведку и не вернется, но сделает это с улыбкой.

— Фольке, — я пожимаю его руку, и в этот момент подходит второй.

Юхан Сёдерберг, сын президента Bofors, оружейной империи, которая кормит половину Швеции. Ему двадцать пять, он худой, очкастый, с зачесанными назад волосами и манерами, которые выдают инженерное мышление. Он не пожимает руку, а слегка кивает, как на заседании совета директоров. В руках у него папка с чертежами, он никогда с ними не расстается. Я улыбаюсь, Юхан фанат, он будет полезен.

Третий — Густав Бернадотт. Да, тот самый. Двоюродный брат короля, принц, но без титула — морганатическая ветвь, которая тем не менее остается частью семьи. Густаву двадцать семь, он служит атташе в МИДе, и его присутствие в нашей компании — знак того, что настоящий Карл вращался в самых высоких кругах. Он элегантен, сдержан, одет у Ahlberg, но без всякого шика, просто так, как одеваются люди, которым не нужно никому ничего доказывать.