Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 1 (страница 7)

Управляющий Риксбанком Ивар Рут, который до этого молчал и лишь прихлебывал свой пунш, отставляет бокал и поправляет очки. Его лицо, обычно напоминающее хорька, сейчас сосредоточено и серьезно.

«Сорок тонн, барон. Вы понимаете, о какой сумме идет речь? Это тридцать пять - сорок процентов нашего золотого запаса. Мы копили это золото десятилетиями, чтобы обеспечить стабильность кроны в военное время. Отдать его немцам… Это безумие, если не сказать предательство национальных интересов».

Его голос дрожит, и я понимаю, что задел самое больное деньги. Для Рута золотой запас, это святое, неприкосновенное.

Но я готов. Я ждал этого возражения. «Господин Рут, я уважаю вашу позицию. Вы хранитель финансовой стабильности Швеции. Но позвольте спросить, что будет с нашей стабильностью, когда Норвегия и Дания, освобожденные от немцев, окажутся под протекторатом Англии? Или, что еще хуже, когда советские войска дойдут до Датских проливов? У нас не будет золота, потому что у нас не будет страны, которую это золото защищает. Сорок тонн это цена за то, чтобы Балтийское море оставалось нашим, за то, чтобы вход в проливы контролировали мы, а не чужие. Это не трата, это инвестиция в безопасность на сто лет вперед».

Адмирал Ларссон, наконец подобравший сигару и затушивший ее о край пепельницы, крякает и стучит кулаком по подлокотнику. «Мальчик прав. Сорок тонн это много. Но знаете, сколько мы потеряем, если русские или англичане заблокируют выход из Балтики? Всё. Всё, что мы имеем. Торговлю, флот, возможность дышать. Я тридцать лет служу на флоте и знаю, кто владеет проливами, тот владеет Балтикой. Датские проливы это горло, через которое проходит вся наша жизнь. Если мы их не возьмем, их возьмут другие, и тогда никакое золото нам не поможет».

Мёрнер, который слушал молча, вдруг произносит, и голос его звучит тяжело, как приговор: «Англичане и русские не простят нам такого шага. Они скажут, что мы торговали с врагом. Что мы купили территории у нацистов, пока они проливали кровь, нас могут объявить пособниками, а это значит: эмбарго, изоляция. Послевоенная Европа нас просто растопчет».

Я смотрю на министра обороны и вижу, что он не отвергает идею, он просчитывает риски. Это хороший знак, значит, идея имеет вес.

Я делаю еще один глоток коньяка, собираясь с мыслями. «Дядя Улоф, я не предлагаю делать это тайно. Я предлагаю сделать это открыто, как сделку, которая спасает Норвегию и Данию от хаоса. Мы не торгуем с врагом, мы платим за то, чтобы враг ушел быстрее и без разрушений. Мы выступаем как сила, которая восстанавливает порядок в регионе, когда другие еще воюют. Англичане и русские могут злиться, но они не станут воевать с нами из-за этого, у них другие заботы, а через год, когда пыль осядет, они поймут, что стабильная Скандинавия под нашим контролем лучше, чем регион, раздираемый спорами и претензиями».

Дядя Линде, который до этого сидел неподвижно, вдруг поднимается и подходит к окну. Он стоит спиной к нам, глядя на темный Стокгольм, и его голос, когда он наконец говорит, звучит тише, чем обычно. «В 1905 году мы подписали Карлстадские соглашения. Мы согласились на разрыв унии, потому что боялись войны. Мы думали, что Норвегия сама поймет, как ей выгодно быть с нами. Но она не поняла. Она ушла в нейтралитет, который не смогла защитить, и в 1940-м немцы оккупировали её за месяц, а мы смотрели через горы и не могли ничего сделать, потому что у нас не было ни права, ни сил вмешаться».

Он поворачивается к нам, и я впервые вижу в его глазах что-то, кроме сухой дипломатической отстраненности. «Карл предлагает не просто купить землю. Он предлагает вернуть то, что мы потеряли по трусости, и это… это стоит сорока тонн золота».

Адмирал Ларссон уже наливает себе второй коньяк, не обращая внимания на предостерегающий взгляд отца. «Я за. Я тридцать лет ждал, когда кто-то скажет это вслух. Черт с ним, с золотом! Напечатаем новые деньги. У нас лес, руда, вода, восстановимся, а проливы это шанс, который дается раз в столетие. Не упустим его».

Мёрнер качает головой, но я вижу, что его сопротивление слабеет. «Ты забываешь о политической цене, Клас. Нас могут выгнать из всех послевоенных организаций. Лига Наций… что от нее осталось… новые структуры, которые создают американцы…»

Рут, который до этого сидел с закрытыми глазами, вдруг открывает их и произносит ровным, спокойным голосом: «Сорок тонн это много. Но если сделка пройдет как официальная репарация, если мы назовем это не покупкой, а компенсацией за ущерб, нанесенный шведской экономике немецкой блокадой… юридически это можно оформить так, что и англичане, и русские не смогут придраться. Я не говорю, что это просто. Я говорю, что это возможно. С хорошими юристами».

Я смотрю на Рута и понимаю, что этот человек, который казался мне просто банкиром, на самом деле игрок. Он просчитывает варианты не как хранитель, а как стратег.

Полковник Линдерот, который до сих пор молчал, выпуская клубы дыма из своей трубки, наконец произносит: «У меня есть информация. Не для протокола. Русские уже готовят операции в Прибалтике. После взятия Кенигсберга их флот выйдет на просторы Балтики. Если они закрепятся в Либаве и Мемеле, следующий шаг Датские проливы, у нас есть год, может быть, два, пока они перегруппируются. Если мы не займем эти территории сейчас, мы будем иметь русских на южных подступах к Стокгольму через десять лет».

Он замолкает и выбивает пепел из трубки. Больше он ничего не добавляет, но его слова висят в воздухе, как приговор.

Отец, который все это время сидел неподвижно, откинувшись в кресле, вдруг подается вперед. Я смотрю на него и вижу, как его пальцы сжимают подлокотник, побелевшие от напряжения. «Карл. Ты уверен, что немцы согласятся? Они могут решить, что лучше уничтожить всё, чем отдать. Они могут взять золото и не уйти. Они могут…»

Я прерываю его, хотя понимаю, что перебивать отца при гостях нарушение всех мыслимых приличий. «Отец. Я знаю немцев. Я знаю их логику. Они проиграли войну, их генералы уже сейчас ищут способы сохранить хоть что-то. Золото даст им возможность вести переговоры с союзниками, а Норвегия и Дания для них обуза, которую они не могут удержать. Они уйдут в любом случае. Вопрос лишь в том, оставят ли они после себя разруху или уйдут с деньгами и гордостью, что не отдали территории врагу, а передали их нейтральной стране».

В комнате тишина. Я смотрю на каждого из них по очереди. Адмирал пьян, но глаза его горят. Дядя бледен, но спокоен. Рут сосредоточен, просчитывает цифры. Мёрнер колеблется, но я вижу, что он уже почти согласен. Линдерот просто ждет, наблюдая, и отец… отец смотрит на меня так, словно видит впервые. Потом он медленно поднимает свой бокал.

«Ты безумец, Карл. Ты предлагает то, о чем никто из нас не смел даже думать. Но в этом безумии… есть своя логика. Я не знаю, согласятся ли немцы. Я не знаю, простят ли нас союзники. Я не знаю, хватит ли у нас золота, чтобы заплатить эту цену, и хватит ли сил, чтобы удержать то, что мы купим. Но я знаю одно, что если мы не попробуем, мы никогда не узнаем, и через двадцать лет, когда русские будут стоять в проливах, мы будем проклинать себя за трусость».

Он поворачивается к остальным. «Господа. Я предлагаю не принимать решений сегодня. Но я предлагаю поддержать Карла в том, чтобы он проработал этот вопрос. Связался с нужными людьми. Оценил возможности, а мы, каждый в своем ведомстве, окажем ему содействие. Неофициальное, без протоколов, без бумаг».

Адмирал Ларссон поднимает свой бокал. «Поддерживаю. Карл, через неделю я жду тебя в штабе флота. Покажу тебе все, что мы знаем о проливах, о базах, о том, что нам нужно для контроля над ними».

Дядя кивает, возвращаясь к своему портвейну. «Я подготовлю дипломатическую записку. О том, как можно оформить такую сделку, чтобы она выглядела легально. Это не для подписания, просто для понимания границ возможного».

Рут вздыхает, но его голос звучит твердо: «Я подготовлю справку о золотом запасе. О том, сколько мы можем выделить, не подорвав экономику. И о том, как можно провести такую операцию, чтобы не обрушить рынок».

Мёрнер поднимает свой стакан с водой, словно это шампанское. «Я за. Но, Карл, помни: если это выйдет наружу, я буду отрицать, что знал. И ты меня не вини. Политическая цена может быть выше, чем мы думаем. Но если ты сможешь… если ты действительно сможешь это провернуть…»

Он не заканчивает фразу, но я понимаю. Если я смогу, это изменит всё. Это сделает Швецию не наблюдателем, а игроком, настоящим - Хозяином Балтики с выходом и в Северную Атлантику.

Линдерот последним поднимает свою трубку, словно тост. «Я дам вам информацию. О том, что реально, а что нет, о том, что думают немцы. О том, что будут делать русские. Без этого любой план гадание на кофейной гуще».

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу то, чего не видел ни у кого из присутствующих. Он знает, или, по крайней мере, подозревает. Но он не спрашивает, откуда у меня эти идеи. Может быть, для него это не важно. Важен результат.

Я поднимаю свой бокал. «Господа. Спасибо. Я не знаю, получится ли у нас. Но я знаю одно: через девяносто лет наши внуки либо будут жить в стране, которая сама решает свою судьбу, либо будут просить защиты у чужих, потому что мы не посмели. Я не хочу, чтобы они просили. Я хочу, чтобы они были хозяевами в своем доме».