Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 1 (страница 6)

Я начинаю медленно, стараясь не выдать волнения.

«Мы не можем тягаться с русскими в количестве танков. Это бессмысленно, у них их будут тысячи, у нас лишь сотни. Но мы можем сделать так, чтобы каждый наш танк стоил трех их. Мы можем делать орудия, которые пробьют любую броню с дистанции, недоступной для ответного огня. Мы можем строить корабли, которые выдержат любой шторм. У нас есть сталь, есть инженеры, есть традиция. Чего нам не хватает, так это стратегии».

Мёрнер поднимает бровь. «Стратегии? У нас есть генеральный штаб».

«У генерального штаба есть планы на следующую войну? — отвечаю я, чувствуя, как внутри поднимается что-то, что я сдерживал девяносто лет. — Но я говорю о стратегии на много лет вперед. О том, какой мы хотим видеть Швецию, когда наши внуки станут взрослыми».

В комнате тишина. Слышно только потрескивание дров в камине да тихое позвякивание льда в чьем-то стакане. Управляющий Риксбанком Ивар Рут, до этого молчавший и лишь прихлебывавший свой шведский пунш из тонкого стакана, вдруг произносит: «Много лет, барон, это тридцать или пятьдесят? Вы уверены, что экономика может планироваться на такой срок?»

Я смотрю на него. Человек-хорек с глазами, видящими на пять лет вперед, что для банкира считается даром пророческим.

«Господин Рут, экономика планируется на срок кредита, а политика на срок жизни нации. Если мы не будем думать о том, какой станет Швеция через полвека, через полвека о ней никто не будет думать вообще».

Адмирал Ларссон крякает, отставляя пустой бокал. «Хорошо сказано, мальчик, а теперь скажи: что ты предлагаешь делать? Кроме как строить пушки и корабли?»

Я медленно обвожу взглядом комнату. Отец спокоен, но я вижу, как его пальцы сжимают подлокотник кресла. Дядя застыл с бокалом в руке. Мёрнер откинулся на спинку, но глаза его внимательны. Полковник Линдерот, начальник разведки, до этого сидевший в тени и лишь попыхивавший трубкой, наклоняется вперед, и я впервые вижу его лицо, некрасивое, рябое, с глубокими морщинами, но глаза светятся тем холодным огнем, который бывает у людей, слишком много знающих.

«Я предлагаю, — говорю я, и голос мой звучит тверже, чем я ожидал, — создать круг, неофициальный. Мы, здесь сидящие, встречаться раз в месяц, говорить о том, что происходит в стране и в мире, обмениваться мнениями, спорить. Но не как на официальных заседаниях, где каждый боится сказать лишнее, а как люди, которые хотят для Швеции одного, чтобы она выжила и осталась собой».

Я замолкаю, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я сказал это, я предложил создать то, что в моей прошлой жизни называлось бы «мозговым центром» или «теневой структурой». Здесь, в 1944-м, это будет просто клуб старых друзей, которые собираются выпить и поговорить, но я знаю, чем это может стать.

Первым молчание нарушает отец. «Ты хочешь, чтобы мы, старики, собирались и слушали, как ты, молокосос, учишь нас уму-разуму?»

В его голосе нет насмешки, скорее, любопытство. Я смотрю ему прямо в глаза.

«Я хочу, чтобы мы собирались и думали вместе. У вас опыт. У меня молодость и... некоторые идеи. Может быть, из этого выйдет что-то полезное».

Генерал усмехается, впервые за вечер и поворачивается к Мёрнеру.

«Что скажешь, Улоф? Будем собираться в клуб, где нам будет указывать двадцатичетырехлетний прапорщик?»

Мёрнер медленно улыбается, и его тяжелое лицо становится почти добрым. «Прапорщик, который сегодня сказал больше, чем весь генеральный штаб за последний год, я за».

Дядя Линде ставит бокал на столик и произносит сухо, но без обычной педантичности: «В министерстве я не могу говорить то, что думаю. Слишком много ушей, слишком много протоколов. Здесь могу. Я тоже за».

Адмирал Ларссон уже наливает себе второй коньяк, несмотря на предостерегающий взгляд отца. «За! Только давайте не в моем кабинете, там вечно дует из щелей. У Карла здесь тепло, и вино хорошее».

Ивар Рут поправляет очки и произносит с видом банкира, подписывающего выгодный контракт: «Я поддерживаю. Но с условием: мы будем говорить не только о пушках и кораблях, но и о деньгах, без денег, господа, даже самая лучшая стратегия остается мечтой».

Полковник Линдерот молча кивает, выпуская клуб дыма из своей трубки. Это его «за».

Отец поднимается с кресла, подходит к столу, где стоит графин с коньяком, и наливает себе полный бокал то, чего он не делал никогда, сколько я его помню. Возвращается, садится и произносит: «Клуб создан. Осталось выбрать председателя».

Я открываю рот, чтобы предложить кандидатуру отца или дяди, но Мёрнер опережает меня: «Председателем будет тот, кто придумал - Карл».

Адмирал одобрительно гудит. Дядя кивает. Рут пожимает плечами: «Почему нет? Молодость не порок».

Я смотрю на отца, он медленно поднимает свой бокал. «За председателя и пусть он нас не опозорит».

Я поднимаю свой бокал, и в этот момент чувствую, как что-то внутри меня, то, что осталось от старого Густава, наблюдавшего, как умирает его страна, — отпускает. Не насовсем, но достаточно, чтобы я мог улыбнуться.

«Я принимаю, — говорю я. — Но с одним условием».

Все смотрят на меня. «Мы не будем ждать следующего месяца. Сейчас война, и время работает не на нас. Я предлагаю собраться через две недели. У меня будет... кое-какая информация, и кое-какие предложения».

Отец поднимает бровь, но не спрашивает, откуда у меня может быть информация, которой нет у них. Может быть, он догадывается. Может быть, просто доверяет.

Мы пьем. За клуб, за Швецию, за то, чтобы дубы выпрямились. Адмирал заказывает еще коньяк. Дядя просит мать принести кофе покрепче. Рут и Мёрнер обсуждают курс кроны и то, как после войны Европа будет платить по счетам. Полковник Линдерот подходит ко мне, когда я стою у окна, и тихо произносит, чтобы никто не слышал:

«Барон. У меня к вам будет разговор. Не здесь, не сейчас. Но скоро».

Я смотрю на него. Его лицо в полумраке кажется вырезанным из старого дерева. «Я буду ждать, полковник».

Он кивает и отходит, оставляя меня с мыслью о том, что разведка уже заметила что-то необычное в молодом бароне. Но это пока не опасно.

Я возвращаюсь в кресло у камина, чувствуя, как тепло от огня смешивается с теплом коньяка и с тем, другим теплом, отцовским, материнским, которое я считал потерянным навсегда. В моей прошлой жизни я не был председателем ничего, кроме совета директоров умирающей корпорации. Теперь я председатель клуба, где министры и генералы называют меня на «ты» и слушают мои слова. Это смешно, это нелепо, это единственный шанс, который у меня есть. Я смотрю на отца, который спорит с адмиралом о том, нужно ли строить новые эсминцы или лучше вложить деньги в подводные лодки. Смотрю на дядю, который что-то чертит на салфетке, объясняя Рут дипломатические последствия раздела Германии. Смотрю на мать, которая вносит новую чашку кофе и ставит ее передо мной, едва касаясь плеча.

«Ну что, председатель, — говорит Мёрнер, поднимая свой стакан с водой, словно это шампанское. — Каков будет первый приказ?»

Я улыбаюсь, чувствуя, как эта улыбка идет из самой глубины, из того места, где девяносто лет хранилась горечь и одиночество. «Первый приказ, дядя Улоф: всем выпить. Потому что сегодня день рождения Швеции. Той Швеции, которая не сдается».

Я делаю паузу, чувствуя, что сейчас наступил тот самый момент, который может либо вознести меня, либо выставить полным глупцом перед этими людьми. Но во мне говорит не молодость, а девяносто лет наблюдений, ошибок и сожалений.

«Господа, — говорю я, обводя взглядом комнату, — позвольте мне сказать нечто, что может показаться безумным. Но я прошу выслушать до конца».

Отец отставляет свой бокал и смотрит на меня с тем выражением, которое я уже начинаю узнавать, смесь любопытства и тревоги. Адмирал поднимает бровь. Дядя замирает с бокалом в руке. Полковник Линдерот наклоняется вперед, и его трубка замирает в дюйме от губ.

«Война в Европе идет к концу, это видят все. Немцы проиграли, вопрос лишь в том, сколько месяцев они продержатся, а это значит, что их войска скоро уйдут из Норвегии и Дании. Освобожденные территории окажутся в вакууме силы, и я предлагаю задать вопрос, а почему бы нам не договориться с немцами прямо сейчас? Не сражаться с ними, не ждать, пока их вышвырнут союзники, а купить Норвегию и Данию. За золото. За сорок тонн золота например, которые лежат в подвалах Риксбанка».

В комнате повисает такая тишина, что слышно, как потрескивают дрова в камине. Мёрнер, который до этого пил воду, медленно ставит стакан на столик, и стекло звенит о дерево, рука его дрогнула. Адмирал Ларссон, который всегда славился невозмутимостью, роняет сигару на ковер и не замечает этого. Первым тишину нарушает дядя. Голос его звучит сухо, но я чувствую под этой сухостью искреннее изумление.

«Карл, ты понимаешь, что говоришь? Норвегия была в унии с нами с 1814 по 1905 год. Мы потеряли её по Карлстадским соглашениям. Вернуть её это отменить результат столетней давности, а Дания… Швеция никогда не владела Данией, у нас с ними счет длиной в четыреста лет войн: Северная семилетняя, Кальмарская, Сконская, мы воевали за господство на Балтике и так и не решили этот спор до конца и ты предлагаешь… их просто купить?»

Я смотрю на дядю и киваю. «Да, дядя. Просто купить. Немцы проигрывают войну, их промышленность разрушена бомбежками, их армия отступает на всех фронтах, их ждет раздел и оккупация. Что им нужно сейчас? Золото. Швейцарские франки. Возможность заплатить репарации и хоть как-то сохранить остатки экономики. У нас есть золото. Сорок тонн это сумма, которая заставит их забыть о гордости и подписать любой документ. Они уходят из Норвегии и Дании в любом случае. Почему бы им не уйти так, чтобы эти территории перешли к нам, а не остались в хаосе, который тут же заполнят англичане или русские? Тем более что и золото можно никуда не возить пусть лежит где лежало просто записать их на требуемых людей».