Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 1 (страница 5)

Обед начинается ровно в час. Малая столовая, дубовые панели, портреты предков. Белая скатерть, тяжелое серебро, хрусталь, который достают только по большим праздникам. Я сажусь за стол и чувствую, как дрожат руки. Не от волнения, а от осознания. В моей прошлой жизни я обедал в одиночестве. Иногда я накрывал на стол для себя одного, ставил приборы, зажигал свечи, и это было жалкое зрелище, а теперь вокруг меня семья. Живые люди, которые говорят, смеются, спорят. Отец справа. Мать слева. Напротив сидит дядя Улоф, который что-то рассказывает о новых поставках железной руды в Германию.

Генерал поднимает бокал:

— За именинника.

Все пьют, не чокаясь. Шведская традиция, чокаться считается излишней эмоциональностью. Я поднимаю свой бокал, смотрю на мутноватое вино в свете свечей и чувствую, как внутри поднимается странное, почти болезненное чувство. Это счастье? Я не помню, когда в последний раз был счастлив. В моей прошлой жизни счастье ушло вместе с молодостью, а потом и молодость ушла, и осталась только привычка, а теперь я сижу за столом, где решается судьба страны, и мне двадцать четыре года, и у меня есть отец, мать, крестный, дядя, и я знаю, что никто из них не доживет до 2035-го, но сейчас они живы, и я могу их защитить.

— Карл, ты что-то притих, — замечает дядя. — Обычно ты на своих именинах тосты говорил, девушкам комплименты расточал, а сегодня сидишь, как сыч.

Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза.

— Дядя, иногда человек понимает, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на пустые слова. Особенно когда вокруг столько людей, которые могут научить его чему-то действительно важному.

За столом тишина. Отец смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать. Адмирал крякает и одобрительно кивает. Министр обороны Мёрнер, который до этого разговаривал с управляющим банком о курсе кроны, вдруг поворачивается ко мне и впервые за вечер обращается ко мне не как к сыну старого друга, а как к равному:

— А что ты думаешь, барон? Вот мы тут спорим, стоит ли нам увеличить производство противотанковых орудий, если русские после войны всё равно будут доминировать на Балтике?

Я медленно кладу вилку. В моей прошлой жизни я был промышленником. Я знал, сколько стоит ствол, сколько времени занимает настройка конвейера, сколько стали нужно для тысячи орудий. Но сейчас я говорю не об этом. Сейчас я говорю о том, что знаю, чего они не знают.

— Дядя Улоф, — говорю я, и мой голос звучит тверже, чем я ожидал, — вопрос не в том, сколько пушек мы сделаем. Вопрос в том, какую Швецию мы хотим оставить после себя. Если мы будем полагаться на чужую защиту, мы перестанем быть хозяевами в своём доме. Если мы будем продавать свои технологии и свои заводы тем, у кого больше денег, мы перестанем быть нацией. Нейтралитет это не позиция наблюдателя, это позиция человека, который настолько уверен в своей силе, что его не трогают. Мы должны быть сильными, не для того, чтобы нападать, а для того, чтобы с нами считались.

Тишина. Я смотрю на их лица. Адмирал с одобрением. Дядя с недоумением. Министр обороны с задумчивостью, а отец... отец смотрит на меня так, словно видит впервые, и я понимаю, что сказал слишком много. Настоящий Карл не мог так говорить, он был мальчишкой, который любил охоту и девушек, а я старик, который видел, как умирает его страна, но назад пути нет.

После обеда мы переходим в гостиную. Кофе, маленькие печенья, разговоры у камина. Я стою у окна, смотрю на сумерки, сгущающиеся над Стокгольмом. Снег падает крупными хлопьями, и фонари отражаются в нем холодным голубым светом. В моей прошлой жизни я ненавидел зиму. Она напоминала мне о старости, о пустоте, о том, что жизнь проходит. Теперь я чувствую холод и радуюсь ему, я жив, я молод, я могу дышать.

— Карл, — ко мне подходит отец, протягивая чашку кофе. — Ты не ответил на вопрос Мёрнера. Так что же мы всё-таки будем делать с противотанковыми орудиями?

Я беру чашку, делаю глоток и горький, терпкий кофе обжигает губы.

— Мы будем делать их, отец, много, и не только их. Мы будем делать всё, что нужно, чтобы в 1945 году никто, ни русские, ни американцы, ни англичане, не посмел смотреть на Швецию свысока, мы Энероты всегда были воинами, а не торговцами. Пришло время напомнить об этом остальным.

Отец молчит долгую минуту. Потом его губы трогает едва заметная улыбка, первая улыбка, которую я вижу на его лице за весь день.

— Добро пожаловать в род, Карл, — говорит он тихо. — Настоящий, наш, наконец-то.

Он хлопает меня по плечу и возвращается к гостям. Я остаюсь у окна, сжимая в одной руке чашку кофе, в другой револьвер, который так и не выпустил с момента вручения. Я смотрю на свою ладонь, на револьвер, на часы на столике, на отца, который смеется с адмиралом, на мать, которая разливает кофе по чашкам, и чувствую, как внутри меня растет уверенность.

Мне подарили револьвер предков, часы прадеда, крест офицеров, карту Балтики и книгу о дипломатических ошибках. Но главный подарок я получил не в этом доме. Главный подарок, это второе дыхание. Второй шанс. Тело двадцатичетырехлетнего мужчины, имя, открывающее любые двери, и знание того, что произойдет в ближайшие девяносто лет.

Я поднимаю револьвер к свету, вглядываюсь в гравировку на стволе. «Будь готов». Я готов. Готов больше никогда не быть стариком, который смотрит, как его страна исчезает по кусочкам. Готов быть молодым, сильным, безжалостным. Готов надеть маску барона Карла Энерота так плотно, чтобы никто никогда не увидел под ней Густава, старого, усталого и проигравшего. Потому что теперь у меня есть не только прошлое, у меня есть будущее, и я не собираюсь его упускать.

— С днём рождения, Карл, — шепчу я себе под нос, пряча револьвер во внутренний карман сюртука, рядом с часами и крестом. — Пусть этот год станет последним, когда Швеция играет по чужим правилам, с этого дня правила будем устанавливать мы.

Я делаю последний глоток кофе и возвращаюсь к гостям. Адмирал Ларссон, развалившийся в кресле у камина с бокалом коньяка в руке, машет мне, подзывая к карте, которую он разложил на журнальном столике. Крестный пьян, но это та благородная морская пьяность, которая не мешает мысли, а лишь развязывает язык.

«Садись, мальчик, — командирским тоном произносит он, указывая на кресло напротив. — Смотри сюда».

Его палец, толстый и обветренный, утыкается в точку на балтийском побережье, где обозначен Ленинград.

«Если русские двинутся после войны — а они двинутся, можешь мне поверить, — то первый удар придется сюда, на Готланд. Остров — ключ к Балтике. Удержим его — удержим море. Потеряем — и Стокгольм станет прифронтовым городом».

Я смотрю на карту и вижу не только минные поля и фарватеры, которые нанесены карандашом. Я вижу то, чего не видят они: через сорок лет советский флот будет стоять на тех же якорных стоянках, и Швеция не сможет ничего противопоставить. Но сейчас я молчу, так как время еще есть.

Дядя, граф Линде, подходит к нам с бокалом портвейна. Он не пьет крепкого, считает это дурным тоном для дипломата. Его лицо, всегда сухое и педантичное, сейчас чуть смягчено теплом камина и хорошим вином.

«Карл, ты прочитал мои пометки в книге?» — спрашивает он, и я киваю.

«Тогда скажи: что ты понял?»

Я смотрю ему прямо в глаза и отвечаю: «Что нейтралитет не означает доверчивость. Мы торговали с немцами железом, а они плели заговор против нас. Дядя, вы знали об этом еще в сорок первом. Вы предупреждали. Но вас не слушали».

Граф медленно кивает, и в его глазах мелькает что-то похожее на уважение. «Меня слушали, но не слышали. Разница велика, а теперь, когда война идет к концу, те же самые люди будут делать вид, что всегда знали, чем всё кончится. История пишется победителями, Карл. Но правда остается тем, кто её помнит».

Я чувствую вес этих слов. Дядя говорит не только о немцах. Он говорит о тех, кто после войны попытается забыть, как близка была Швеция к катастрофе.

Отец молча ставит передо мной бокал. Я узнаю этот коньяк «Martell Cordon Bleu», довоенный, из погребов, которые берегли для особых случаев. Сам генерал пьет шведский «Brännvin» с легкой горчинкой тмина, он считает, что офицер должен пить то, что доступно солдату. Я делаю глоток, и тепло разливается по груди, смешиваясь с теплом от камина. Отец садится напротив, в кресло, которое принадлежало его отцу, и закуривает сигару, кубинскую, последнюю из коробки, которую он получил от испанского атташе до того, как дипломатические каналы сузились до размеров игольного ушка. Дым плывет к потолку, и в его синеватых клубах я вижу лица других гостей.

Министр обороны Улоф Мёрнер, человек, которого вся страна называет «дядей Улоф», хотя он не состоит в родстве ни с кем из присутствующих, пододвигает свое кресло ближе. Он грузен, но не рыхло, а той тяжелой, основательной грузностью, которая бывает у людей, привыкших держать в руках вес государства. В руке у него стакан с водой, он за рулем и, несмотря на праздник, не позволяет себе лишнего.

«Карл, — говорит он, и его голос звучит мягче, чем я ожидал, — ты сегодня говорил о противотанковых орудиях. Разовьешь мысль?»

Я ставлю бокал на столик и чувствую, как все присутствующие, а их человек десять, поворачиваются ко мне, это не любопытство, это проверка.