Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 1 (страница 4)

Двадцать четыре свечи

Шестнадцатое декабря 1944 года. Я просыпаюсь от тихого, но настойчивого стука в дверь. Мое тело это тело двадцатичетырехлетнего мужчины, и оно слушается меня с пугающей легкостью. Нет привычной боли в пояснице, нет тяжести в ногах, нет того утреннего хруста в суставах, который последние десять лет моей прошлой жизни был моим постоянным спутником. Я сажусь на кровати, и мышцы живота сокращаются без малейшего усилия. Двадцать четыре года, я снова молод, ура!

— Войдите, — говорю я, и мой голос звучит ниже и тверже, чем я ожидал.

Горничная, пожилая женщина в строгом черном платье и белом накрахмаленном переднике, входит с подносом. Она служит в этом доме с тех пор, как я, то есть настоящий Карл, был ребенком. Я вижу это по тому, как легко она движется в этих комнатах, как знает, куда поставить поднос, чтобы утреннее солнце не светило в глаза.

— С днём рождения, барон, — говорит она, ставя поднос на прикроватный столик. — Господин генерал велели передать, чтобы вы ровно к десяти спустились в гостиную. Гости начнут съезжаться к полудню.

— Хорошо, — отвечаю я, и это короткое слово звучит естественно. Я долго готовился к этой роли, но оказалось, что язык, это не только слова, но и интонации, дыхание, паузы. Мое тело помнит их лучше, чем мой разум.

Она выходит, и я остаюсь один. Смотрю на поднос, овсяная каша с ложечкой варенья из брусники, два тонких ломтика хлеба с маслом, маленькая чашечка черного кофе, стакан молока, война, карточки. Даже в доме генерала нет излишеств. Я помню, как в моей прошлой жизни на дни рождения я заказывал еду из ресторанов, которые доставляли её в пластиковых контейнерах. Я ел в одиночестве, перед телевизором, и вкус еды не имел значения. Теперь я ем овсяную кашу и чувствую каждый глоток молока. Может быть, это и есть молодость, способность чувствовать вкус жизни.

Я медленно одеваюсь. На стуле висит темно-синий сюртук с серебряными пуговицами. Я провожу пальцами по ткани, шерсть, тонкая, дорогая, но уже не новая. Вещи в этом доме берегут. В моей прошлой жизни я покупал костюмы в магазинах на Биргер Ярлсгатан, платил за них десятки тысяч крон, а потом они висели в шкафу, потому что мне некуда было в них выходить. Этот сюртук носил настоящий Карл, и я чувствую себя самозванцем, надевая его. Но когда я смотрю в зеркало, я вижу не самозванца. Я вижу барона Карла Энерота. Светлые волосы, серые глаза, высокий лоб. Красивый, самоуверенный молодой человек. Кровь, титул, связи. Всё это теперь мое.

Ровно в десять я спускаюсь вниз. Гостиная на первом этаже натоплена, изразцовая печь гудит сухим жаром. У камина стоит мой отец — генерал-лейтенант Хенрик Энерот. Он высок, сед, подтянут. Даже в домашнем сюртуке он сохраняет выправку, заставляющую младших офицеров вытягиваться во фрунт. Я смотрю на него и чувствую странное волнение. В моей прошлой жизни я никогда не знал своего отца. Он умер, когда мне было пять лет, и я помню только его запах, табак и кожа, и то, как его руки держали меня на плечах. Теперь у меня есть отец, живой, сильный, настоящий.

— Выглядишь хорошо, Карл, — говорит он, оглядывая меня с головы до ног. — Намного лучше, чем вчера.

— Tack, far, — отвечаю я, протягивая руку для рукопожатия. Объятий в этом доме не водится. Я знаю это из рассказов, из книг, но когда его ладонь сжимает мою, я чувствую тепло. Мужское тепло, которое не нуждается в словах.

— Мать скоро выйдет, — говорит он, закуривая тонкую сигару. — Она хотела, чтобы мы обменялись подарками до прихода гостей.

Мать входит бесшумно, как всегда. Темно-синее платье с высоким воротником, фамильная брошь, три короны в бриллиантах. Она подходит ко мне, окидывает долгим взглядом и вдруг поправляет мой галстук, хотя он завязан безупречно.

— Ты стал другим, Карл, — говорит она тихо. — Спокойнее и собраннее.

— Мне просто исполнилось двадцать четыре, — улыбаюсь я, но она качает головой.

— Дело не в возрасте. Дело в глазах, раньше в них был мальчишка. Теперь... теперь я вижу там мужчину, который многое видел.

Она смотрит на меня так, словно пытается прочитать то, что я прячу. Я выдерживаю её взгляд. Я научился этому в своей прошлой жизни, когда мне приходилось вести переговоры с банкирами и политиками. Не отводить глаза, не суетиться, не выдавать себя, но с ней это труднее. Она моя мать, или, по крайней мере, женщина, которую я должен называть матерью.

Отец вручает мне подарок первым. Тяжелый футляр, обтянутый кожей. Я открываю, а внутри лежит револьвер. Старый, но в идеальном состоянии, с вензелем на рукояти и гравировкой на стволе.

— «Смит-Вессон» образца 1887 года, — говорит отец. — Им пользовался мой отец, а до него его отец. Первый выстрел из этого револьвера был сделан по русской канонерке в 1904-м. Второй по немецкому самолёту в 1940-м. Третий... я надеюсь, что третий никогда не понадобится.

Я беру револьвер. Металл холодный, но в этом холоде чувствуется странное тепло поколений, сжимавших эту рукоять. Я взвешиваю оружие в руке. В моей прошлой жизни я никогда не держал ничего подобного. У меня было охотничье ружье, купленное в магазине, которое я использовал два раза в год, а это история Швеции, сжатая в кусок стали и дерева.

— Я сохраню его, — говорю я, и добавляю то, что настоящий Карл, наверное, не сказал бы:

— И если придёт день, я использую его не для обороны, а для нападения.

Отец поднимает бровь, но ничего не говорит. Только кивает, медленно, задумчиво.

Мать дарит мне часы. Карманный хронометр «Петека Филиппа» в золотом корпусе, с гравировкой на крышке: «1905» и инициалы «К.Э.» Карл Энерот, прадед, тот самый полковник. Я открываю крышку, слушаю тиканье. Часы идут. Восемьдесят лет они идут, переходя от отца к сыну, и никто не знает, что через девяносто лет их купят на аукционе в Лондоне за бесценок, потому что внуки продадут всё, что осталось от рода. Я знаю, я видел это, но сейчас часы в моих руках, и я не позволю этому случиться.

— Это тебе от меня, — говорит мать и протягивает маленький бархатный мешочек.

Внутри лежит золотой крест на тонкой цепочке. Простой, без украшений, такой, какие носили шведские офицеры со времен Густава Адольфа.

— Носи его под рубашкой, — говорит она. — И пусть он напоминает тебе, что мы, шведы, не боимся смерти, мы боимся только недостойной жизни.

Я надеваю крест, прячу его под воротник. Золото холодит кожу, и это напоминает мне, что я жив. Что я снова молод, что у меня есть второй шанс.

Ровно в полдень начинают съезжаться гости. Я стою в гостиной рядом с отцом и смотрю, как один за другим входят люди, чьи имена я знал из учебников истории. Вице-адмирал Клас Ларссон мой крестный. Высокий, обветренный, с цепким взглядом. Он стискивает мою руку так, что хрустят кости.

— С днём рождения, мальчик, — гудит он. — Рад, что ты наконец перестал быть сопляком.

Он вручает мне сверток. Я разворачиваю там карта Балтийского моря. Но не обычная. На ней нанесены секретные фарватеры, минные поля, точки базирования советского флота. Информация, которая в 1944-м доступна только избранным.

— Это для тебя, — говорит адмирал, понижая голос. — Если русские полезут, ты должен знать, где они могут ударить, и где мы можем их встретить.

Я смотрю на карту и понимаю, что держу в руках не просто бумагу. Я держу план войны, который шведский флот разрабатывал втайне от правительства. Настоящий Карл, наверное, испугался бы такой ответственности. Но я не настоящий Карл. Я — Густав Энерот, который знает, что русские не полезут в 1945-м, но я также знаю, что через сорок лет угроза вернется, и Швеция будет к ней не готова и я буду готов.

— Tack, крестный, — говорю я, и в моем голосе, кажется, звучит что-то, заставляющее адмирала посмотреть на меня внимательнее.

Следующий — дядя, граф Линде. Министерство иностранных дел. Сухой, педантичный, одет с подчеркнутой простотой. Он окидывает меня быстрым взглядом и произносит:

— Ты вырос, Карл. Надеюсь, голова у тебя выросла вместе с телом.

Его подарок, это книга, первый том мемуаров шведского посла в Берлине, с пометками на полях, сделанными рукой самого графа.

— Прочитай, — говорит он. — Здесь написано, как не нужно вести внешнюю политику. Немцы нас обманывали три года. А мы делали вид, что верим. Запомни: нейтралитет — это не трусость. Но и не слепота.

Я беру книгу, листаю страницы, вижу карандашные пометки. «Ложь», «предательство», «наивность». Дядя не верил немцам. Он знал, но не мог ничего изменить, у него не было власти, а у меня будет.

К часу дня гостиная полна. Министр обороны Улоф Мёрнер старый друг дома, который называет меня «племянником» и похлопывает по плечу.

Управляющий Риксбанком Ивар Рут - человек с лицом хорька и глазами, видящими на пять лет вперед. Полковник Стен Линдерот - начальник разведывательного управления, личность настолько засекреченная, что даже здесь о нем говорят шепотом. Все они «дядья» Карла. Люди, которые двадцать лет решают судьбу Швеции за дубовыми столами министерств. Я смотрю на них и понимаю, что через несколько лет многие из них уйдут, и их место займут другие, менее умные, менее волевые, более удобные для глобального мира. Я не хочу, чтобы они уходили. Я хочу, чтобы они остались и сделали Швецию сильной, и я знаю, как это сделать.