Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 1 (страница 3)

Густав смотрел на фотографию, и в голове у него кружились обрывки семейных историй, которые он знал с детства. Фамилия Энерот была старой шведской фамилией, восходящей к XVII веку. Его собственная ветвь обеднела в XIX веке и ушла в инженеры и промышленники. Но были и другие Энероты — аристократы, военные, дипломаты, те, кто оставался в высшем свете, кто водил дружбу с королями и генералами. Он всегда знал о них, но как о далёкой, почти легендарной родне. Теперь эта родня становилась его плотью и кровью.

— Барон Карл... — медленно произнес он. — Что с ним случилось?

— Он погибнет через три недели, — тихо сказал Эрик. — Автомобильная авария на дороге между Стокгольмом и Уппсалой. Официальная версия гололёд, потеря управления. Но мы изучили архивные документы. Его машина была подрезана грузовиком с дипломатическими номерами. Кто-то не хотел, чтобы молодой барон занял место, которое ему готовили. Он слишком много знал. Слишком многим мешал.

Густав поднял глаза на Эрика.

— Кто?

— Мы не знаем точно. Немецкая агентура? Советская? Свои? В 1945-м Швеция была кипящим котлом. Нейтралитет держался на волоске, и многие хотели его нарушить. Барон Карл был наследником. Его отец, генерал-лейтенант Хенрик Энерот, входил в так называемый «круг финляндцев», тех, кто хотел помочь Финляндии против СССР. После перемирия 1944-го эти планы рухнули, но связи остались. Карл был посвящен во многие секреты. Он должен был стать адъютантом принца Густава Адольфа, наследника престола. Если бы он выжил, он бы вошел в ближайшее окружение короля. Его ждало большое будущее.

Густав провел пальцем по фотографии. Молодой барон смотрел на него с той уверенной, почти вызывающей усмешкой, которая бывает у людей, выросших в любви и достатке, привыкших, что мир принадлежит им.

— И вы хотите отправить меня... в него? — голос Густава сел.

— Мы можем попытаться, — кивнул Эрик. — Если вы согласитесь финансировать завершение проекта, но риск высок. Мы не можем гарантировать успех. Возможно, ваше сознание просто рассеется, не найдя точки входа. Возможно, вы сойдёте с ума от временного шока. Но... — он посмотрел Густаву прямо в глаза, вы же всё равно уже ничего не ждёте от этой жизни? Простите за прямоту.

Густав медленно кивнул. Он снова посмотрел на фотографию молодого барона, на его самоуверенное лицо. Карл Энерот был полной противоположностью ему самому. Густав был сыном инженера, поднявшимся благодаря труду и уму. Карл был аристократом по рождению, получившим связи и положение в наследство. Но у них было одно общее, что они оба любили Швецию. Только Карл любил её такой, какой она была в 1945-м — великой, нейтральной, сильной, окруженной врагами, но не сломленной, а Густав любил её такой, какой она могла бы стать, если бы не ошибки, совершённые в те самые годы, куда он собирался отправиться.

— Я сделаю это, — сказал он. — Но хочу знать одну вещь.

— Какую?

— Генерал-лейтенант Хенрик Энерот — он действительно мой родственник? По крови?

Эрик улыбнулся и достал из папки генеалогическое древо, испещренное старинными фамилиями, датами рождения и смерти, брачными союзами и наследованиями. Он провел пальцем по ветке, уходящей в глубину XVIII века, и показал точку, где сходились линии.

— Вы и барон Карл — четвероюродные братья. Ваш общий предок барон Эрик Энерот, полковник конницы Карла XII, участник Полтавской битвы. После поражения его ветвь обеднела и ушла в бюргеры. Его младший брат сохранил титул и земли, но кровь одна. Энероты не прерывались.

Густав смотрел на древо, и вдруг всё встало на свои места. Его одержимость Карлом XII, его любовь к военной истории, его тоска по величию, это было не просто увлечение, это была кровь. Двести восемьдесят лет дремавшая, забытая, но не исчезнувшая. Ген полководца, который заснул в инженерах и промышленниках, чтобы проснуться в нем, Густаве Энероте, последнем из тех, кто помнил.

— Когда мы начнем? — спросил он.

Через месяц, в ноябре 2035 года, Густав Энерот лёг в стеклянный саркофаг «Ретранслятора». Эрик Лундвалль и его команда провели последние проверки. Всё было готово.

— Вы помните, что вам нужно сделать? — спросил Эрик, наклоняясь над капсулой.

— Я должен стать бароном Карлом Энеротом, — ответил Густав. — Вжиться в его роль, не вызвать подозрений. Использовать его связи, его имя, его семью. Его отец генерал-лейтенант, друг короля. Его дядя граф Линде, дипломат. Его крестный адмирал. Министры называют его «мальчик Карл» и похлопывают по плечу, у него есть доступ туда, куда я, инженер из обедневшей ветви, никогда бы не попал.

— Вы знаете историю, — кивнул Эрик. — Вы знаете, где и когда будут совершены ошибки, у вас есть шанс исправить их. Но помните, что вы не можете изменить всё. История сопротивляется, даже маленькое изменение может иметь непредсказуемые последствия.

— Я знаю, — Густав закрыл глаза. — Я не собираюсь менять всё. Я собираюсь сделать только одно, я не дам Швеции сдаться. Не дам продать душу за комфорт. Я сделаю так, чтобы через девяносто лет, когда придёт время испытаний, моя страна стояла на своих ногах, а не ползала на коленях перед чужими. У меня теперь есть имя, семья, связи. У меня есть доступ к самым высоким кабинетам. Я буду говорить с министрами не как проситель, а как свой. Потому что для них я сын их друга, племянник, крестник. Я буду сидеть с ними за одним столом, охотиться в одних лесах, пить вино из одних погребов, и я буду менять их решения, пока они не заметят.

— В добрый путь, барон Карл, — сказал Эрик и нажал кнопку.

Сначала была темнота. Потом вспышка, такая яркая, что Густав зажмурился даже сквозь закрытые веки. Затем звук. Резкий, оглушающий гул, похожий на вой сирены, смешанный с треском разрываемой материи. Он почувствовал, как его старое тело, семидесятилетнее тело рассыпается на частицы, на волны, на чистую информацию, которая устремляется сквозь время, сквозь десятилетия, сквозь войны и миры, назад, к той точке, где история сделала неверный поворот.

Боль была невыносимой. Она длилась вечность, а потом тишина, холод, запах соснового дыма, смешанный с ароматом дорогого одеколона и еще чем-то сладковатым, едва уловимым запахом, который Густав не мог определить, но который заставил его сердце биться быстрее.

Густав открыл глаза.

Он лежал на кровати под тяжелым балдахином, в комнате, обставленной старинной дубовой мебелью. На стенах висели портреты в золоченых рамах, охотничьи трофеи, старинное оружие. За высокими окнами темнота, и только редкие огни Стокгольма мерцают вдалеке, но это не тот Стокгольм, который он знал. Неоновые вывески исчезли. Вместо них мягкий свет редких фонарей и темные силуэты старых зданий, которые в его время давно снесли или перестроили. Воздух был другим, холоднее, чище, без запаха выхлопных газов и городской суеты.

Он прислушался к себе. Тело было другим. Лёгким, упругим, сильным. Двадцать четыре года. Мышцы, не тронутые старостью, сердце, бьющееся ровно и мощно, кожа гладкая, без старческих пигментных пятен. Он медленно поднял молодую руку с длинными пальцами аристократа, на безымянном пальце массивное золотое кольцо с фамильным гербом: три дубовых листа и корона.

Он медленно поднялся, чувствуя непривычную легкость в теле, подошёл к зеркалу в тяжелой дубовой раме и увидел лицо, которое знал по фотографии. Светлые волосы, падающие на лоб, высокий лоб, серые глаза с лёгкой надменностью, волевой подбородок. Красивый, самоуверенный молодой человек. Барон Карл Энерот. Сын генерала. Племянник дипломата. Крестник адмирала. Тот, кто должен был войти в ближайший круг королевской семьи. Тот, кто погибнет через три недели, если ничего не изменить.

Густав Энерот, человек, который видел упадок своей страны, умер. Или, может быть, просто уснул навсегда. Потому что сейчас, в холодное утро января 1945 года, в Стокгольме проснулся другой человек. Тот, кто помнил всё, что должно случиться. Тот, кто знал, какие ошибки приведут Швецию к утрате себя. Тот, кто поклялся умирающему Карлу XII и исчезающей стране своих предков, что больше ни одна верфь не будет продана, ни один самолёт не будет списан, ни один швед не будет стыдиться того, что он швед.

Он подошёл к окну, распахнул его навстречу январскому морозу и глубоко вдохнул холодный воздух, чувствуя, как легкие наполняются силой молодости. Стокгольм спал, но скоро он проснётся, и этот раз всё будет иначе.

Он вернулся к кровати, взял с тумбочки серебряный портсигар с вензелем «C.E.» и открыл его. Внутри лежали визитные карточки. Он перебрал их:

«Генерал-лейтенант Хенрик Энерот, Военный совет», «Граф Линде, Министерство иностранных дел», «Вице-адмирал Клас Ларссон, Командующий Балтийским флотом», «Улоф Мёрнер, Министр обороны», «Гуннар Мюрдаль, Министр торговли». Семья, связи, власть, всё это теперь было его.

Он закрыл портсигар и улыбнулся. Впервые за долгие годы это была не усталая, горькая улыбка старого человека, а уверенная, хищная усмешка молодого барона, который знает, что мир принадлежит тем, кто берёт.

— Ну что ж, дядя Улоф, дядя Гуннар, крестный Клас, — тихо сказал он, глядя на своё отражение в темном стекле окна. — Поговорим о будущем Швеции. Только на этот раз я буду не наблюдателем, я буду участником, и поверьте мне, я знаю, что говорю. Ведь я уже видел, к чему приведут ваши компромиссы, и я не позволю этому случиться, никогда.