Алексей Кукушкин – Там, где гнутся дубы - 1 (страница 2)

Он встал, подошел к окну и посмотрел на Стокгольм, раскинувшийся внизу.

— А мигранты? — продолжил он, и в голосе его впервые прозвучала горечь. — Я не против иммиграции как таковой, моя страна всегда была открытой. Но мы приняли больше, чем могли интегрировать. Мы пустили людей, которые не хотят знать наших законов, нашей истории, нашего языка. Они создают свои анклавы, свои правила, свою справедливость. В некоторых районах Стокгольма полиция не появляется без бронетранспортера. В двадцать первом веке! В Швеции!

Юнас молчал, он слышал эти речи сотни раз.

— И теперь мы продаем верфи, — Густав повернулся к бюсту Карла XII. — Знаешь, что сказал король своим солдатам перед высадкой в Зеландии?

«Шведы никогда не отступают. Они либо побеждают, либо умирают».

Мы не умираем, Юнас, мы просто сдаёмся, и это хуже, чем смерть.

Он вернулся к столу и сел, вдруг почувствовав всю тяжесть своих семидесяти лет. Сердце неприятно кольнуло, и он машинально потянулся к нагрудному карману, где лежали таблетки.

— Сегодня я проголосую против, — сказал он твердо. — Я проголосую против, даже если остальные девять членов совета будут «за». Я хочу, чтобы в протоколе осталась запись: Густав Энерот был против продажи последнего оплота шведского кораблестроения. Пусть через пятьдесят лет, когда наши внуки будут читать историю этого периода, они знали, что был хотя бы один человек, который пытался остановить этот бессмысленный бег.

Он замолчал и вдруг улыбнулся, впервые за этот день.

— А знаешь, что я сделал на прошлой неделе? Я купил небольшой домик на острове Рагнё. Там, в архипелаге. Три комнаты, камин и вид на Балтику. Ни электричества, ни интернета. Только море, сосны и камни, которые помнят викингов. Я думаю, что проведу там остаток дней. Буду читать книги, смотреть на закаты и вспоминать, какой была Швеция, когда мы ещё умели строить, воевать и не бояться.

Юнас открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Густав его остановил жестом.

— Не надо меня отговаривать. Я передаю дела, ты станешь новым CEO. Ты молодой, умный, ты впишешься в эту новую глобальную Швецию. Может быть, ты даже будешь прав, а я... я просто хочу умереть в стране, которую помню, а не в той, которую она стала.

После заседания, где верфи были проданы девятью голосами против одного, Густав не поехал домой. Он направился в сторону Юргордена, к музею Васа. Он любил этот музей с того самого дня, как его открыли в 1990-м. Стоять перед кораблём, который пролежал на дне триста тридцать лет и поднялся из пучины почти нетронутым. «Васа» затонул в 1628 году, через двадцать минут после выхода в плавание. Корабль построили неправильно, слишком высокий, слишком тяжёлый для своей осадки. Но какой это был корабль! Пятьсот скульптур, пушечные порты на двух палубах, львы, герои, античные боги, всё это великолепие, которое шведские мастера вырезали из дуба, чтобы прославить величие своей страны.

Густав стоял у стеклянной стены, глядя на корму, украшенную резными львами. Рядом с ним остановилась группа школьников, мальчики и девочки лет двенадцати. Экскурсовод говорила на английском, хотя все дети были шведами.

«Это корабль, построенный при короле Густаве Адольфе, который был одним из великих полководцев Тридцатилетней войны», — объясняла она.

Густав слушал и чувствовал, как внутри нарастает глухое раздражение. «Великих полководцев». Она говорила о Густаве Адольфе, Льве Севера, создателе современной армии, человеке, который перевернул военное искусство Европы, так, словно это был какой-то забавный исторический курьёз, не имеющий отношения к этим детям.

Он хотел подойти и сказать: «Это ваш корабль. Это ваша история. Эти львы и эти пушки созданы вашими предками, которые верили, что Швеция — великая держава, и вы тоже должны в это верить».

Но он промолчал. Он понимал, что для этих детей Швеция это не страна викингов и королей-воителей, не страна Нобеля и Линнея, не страна, которая дала миру спички, подшипники и телефонную связь. Для них Швеция это страна с высокими налогами, хорошей социальной защитой и вечными проблемами с мигрантами. Они не знали гордости, им не дали этого чувства.

Вернувшись домой, Густав не мог уснуть. Он сидел в своём кабинете, перебирал старые фотографии. Вот его дед, в форме лейтенанта береговой артиллерии, 1939 год. Вот отец молодой инженер на заводе Saab в Линчёпинге, счастливый, с чертежами в руках. Вот он сам мальчишка, который стоит рядом с истребителем J-29 Tunnan на авиашоу в Мальмслетте. Ему тогда было десять, и он точно знал, что будет строить шведские самолёты. Он и строил. Тридцать лет он возглавлял авиастроительное подразделение своей группы, пока в 2015-м не пришлось продать и его. Нерентабельно, говорили банкиры. Рынок слишком мал, говорили политики. Европейская интеграция требует унификации, говорили в Брюсселе.

Он взял бюст Карла XII и поставил его перед собой. Латунный король в парике, с решительным лицом, смотрел на него холодными металлическими глазами.

— Ты проиграл, — сказал ему Густав вслух. — Ты потерял империю, ты погиб в окопе, и твою страну полтора века грабили соседи. Но ты не проиграл себя, а я проиграл. Я видел, как моя страна исчезает по кусочкам, и не смог ничего сделать.

Было три часа ночи, когда зазвонил телефон. Густав хотел сбросить вызов, но номер был незнакомый, с кодом Уппсалы. Он взял трубку.

— Господин Энерот? — голос был молодой, взволнованный. — Меня зовут Эрик Лундвалль. Я аспирант Уппсальского университета, кафедра экспериментальной физики. Я знаю, что сейчас очень поздно, но... у нас есть проект, я думаю, он может вас заинтересовать.

— Что за проект? — устало спросил Густав.

— Мы работаем над моделированием квантовых переходов в макроскопических системах. Теоретически... мы нашли способ переноса сознания во временные континуумы. Это звучит безумно, я знаю, но у нас есть математическая модель. Нам нужен инвестор, чтобы построить прототип капсулы, и... — голос аспиранта дрогнул, — мы искали человека, который понимает, что иногда нужно вернуться назад, чтобы исправить то, что пошло не так.

Густав молчал целую минуту. Он смотрел на бюст Карла XII, на портреты предков, на карты старой Швеции, на чертежи «Сааба», которые висели над камином. В голове его крутились слова: «перенос сознания», «временные континуумы», «вернуться назад». Это было безумие, это было оскорблением здравого смысла. Но в груди, там, где последние годы жила только усталость, вдруг что-то шевельнулось, что-то, что он считал давно умершим, надежда.

— Когда вы можете принять меня в своей лаборатории? — спросил он.

Лаборатория в Уппсале оказалась подвальным помещением в старом здании физического факультета, где пахло озоном, пылью и чем-то ещё, напоминавшим запах старого телевизора, только что выключенного. Эрик Лундвалль, молодой человек с горящими глазами и вечно взлохмаченными волосами, провел Густава в центр зала, где стояла конструкция, напоминавшая саркофаг из стекла и полированной стали.

— Мы называем это «Ретранслятор», — сказал Эрик, с гордостью поглаживая гладкую поверхность. — Принцип основан на теории квантовой запутанности и... ну, вы не физик, господин Энерот. Суть в том, что капсула считывает нейронную структуру сознания и... переписывает её в другую точку пространственно-временного континуума. Мы уже провели успешные эксперименты на мышах. Мы переносили сознание мыши в её же собственное тело, но на три дня назад. Мышь помнила, где находится сыр, который она съела три дня спустя.

Густав нахмурился.

— И что случилось с той мышью, в тело которой вселили сознание из будущего?

— Она... — Эрик замялся, — она перезаписалась, исходное сознание было подавлено. Мышь не пострадала, но её личность изменилась. Она стала умнее, осторожнее. Она знала, где ждать опасность.

— Вы предлагаете мне заплатить за то, чтобы я вселился в своё же молодое тело? — Густав усмехнулся. — Я уже старик, господин Лундвалль, моё молодое тело давно истлело.

— Нет, — Эрик покачал головой. — Мы не можем отправить вас в ваше собственное прошлое. Это слишком сложно с точки зрения временной когерентности. Но мы можем отправить ваше сознание в другую точку времени, в тело человека, который умирает или находится в коме, и чьё собственное сознание готово покинуть оболочку, у нас есть... возможности.

Он достал из папки старую фотографию. Молодой человек в военной форме, но не солдатской, офицерской, с золотыми аксельбантами и монограммой на воротнике. Красивое, почти мальчишеское лицо, светлые волосы, серые глаза с лёгкой надменностью.

— Барон Карл Энерот, — сказал Эрик. — Ваша фамилия, господин Энерот, это не случайно. Мы специально искали носителя вашей крови. Барон Карл ваш дальний родственник, из младшей ветви рода Энеротов, которая породнилась с аристократическими домами Швеции в начале века. Ему двадцать пять лет. Декабрь 1944 года. Он сын барона Хенрика Энерота, генерал-лейтенанта береговой артиллерии, члена Военного совета, личного друга короля Густава V. Его мать урожденная графиня Линде, сестра нынешнего графа Линде, который занимает пост в Министерстве иностранных дел. Его крестный вице-адмирал Клас Ларссон, командующий Балтийским флотом. Его дяди и «друзья дома» это министр обороны, министр иностранных дел, управляющий Риксбанком и половина генералитета.