Алексей Кукушкин – Странник в мире Техденсера (страница 2)

Он подошел к окну, отодвинул штору. Свет ударил в комнату. Я увидел его усталое лицо, с глубокими морщинами вокруг глаз. Но с живым, острым взглядом.

— Вы сказали, что ищете утраченное, — он обернулся ко мне. — Хорошо, я дам вам шанс его найти.

Он помолчал: "На крыше этого дома стоит устройство. Мои люди называют его «железой». Оно собирает эфир и питает весь особняк. Три дня назад оно перестало работать. Свет погас, тепло ушло. Я запустил резерв — маятник в подвале. Но этого мало".

Он выжидающе посмотрел на меня: "Почините, не знаю как, но почините. Если сможете, то я отведу вас в место, где таких устройств десятки. Если нет — он развел руками. — Вы уйдете туда, откуда пришли, а я найду настоящего Цукермана".

Я посмотрел на потолок. Сквозь штукатурку проступали медные жилы. На карту с тлеющими звездами. На его усталое, но жесткое лицо.

— Я попробую, — сказал я.

— Вот и договорились, — Штакельберг кивнул и сел в кресло. — Девушка проводит.

Он помолчал.

— И да, — добавил, когда я уже взялся за дверную ручку. — Не пейте взвар. Он для тех, кто привык к этому миру, а вы, я чувствую, еще нет.

Я вышел в коридор. Сердце колотилось. Я понятия не имел, как чинить устройство, о котором знаю только из статей: «Но если оно хотя бы отдаленно похоже на "благинь" из пантеона может, у меня есть шанс».

— Меня Агатой зовут, — сказала девушка, когда мы поднимались по узкой винтовой лестнице. — А вас как величать?

— Иван, — ответил я, имя всплыло в голове само собой. Но я не решился его повторить. Слишком странным оно звучало бы в этом мире.

— Иван, — повторила она, пробуя на вкус. — Простой человек, а барин говорит, что вы непростой.

— Барин слишком много говорит, - сказал язвительно я.

— Он умный, — Агата остановилась перед деревянной дверью с железной ручкой. — Опасный, но справедливый, если обещал показать место с диковинками, то обязательно покажет. Только вы это устройство почините. Он без него сам не свой и дом стынет.

Она толкнула дверь. Мы оказались на чердаке. Здесь пахло пылью, медью и еще чем-то сладковатым, едким, знакомым. Тем самым, что я почувствовал, когда коснулся стены в комнате. Эфир или то, что люди здесь называли эфиром.

В центре чердака, под самым коньком крыши, стояла конструкция. Деревянный каркас, а внутри расположились шесть медных сфер размером с детскую голову. От каждой сферы отходила проволока к центральному стержню — железному пруту, уходящему в потолок, а оттуда, должно быть, на крышу.

Большая часть проволоки была цела, но две сферы лежали на полу. Сорванные с креплений. Одна треснула, и из нее сочилась густая серебристая жидкость. Ртуть, или то, что с ней смешано. Я подошел ближе, стараясь не наступать в лужицу. Автор из моего времени писал о подобном: «благини». Сосуды с амальгамой, которые создавали вихревой ток в металлическом каркасе: «Если принцип тот же»

— Вам помочь? — спросила Агата с порога.

— Принеси тряпок, — сказал я. — И любую емкость, чтобы собрать эту жижу, быстро!

Она убежала. Я остался один. Стоял на коленях перед разбитой сферой. Пытался вспомнить все, что читал о «червонном золоте» и «оловянном свете».

«Если я ошибусь — дом просто не зажжется или зажжется так, что нас всех разнесет вместе с крышей».

Я глубоко вздохнул и начал собирать осколки. Потом поднял треснутую сферу и замер. Крепления, которыми она держалась на каркасе, были перепилены. Не сломаны, а именно перепилены. Аккуратно, почти ювелирно. Тонкий надрез на медной скобе. Такой, что при легком касании сфера держалась. Но стоило дому чуть сильнее вибрировать и она падала. Я осмотрел вторую сферу, та же картина. Ровное сечение на металле. Кто-то сделал это намеренно, это не случайность. Не ветхость, а саботаж.

Я выпрямился, оглядел чердак. Пыль на полу была нетронутой. Кроме моих следов и двух дорожек, ведущих к люку, никого не было. Тот, кто это сделал, заметал следы. Или умел ходить так, что не оставлял их. В голове зашумело.

«Если я скажу Штакельбергу, то что тогда? Он не знает меня. Я для него пришлец, назвавшийся чужим именем, а тут нахожу следы диверсии в его собственном доме. Самый очевидный подозреваемый, это я».

Меня могли подставить или проверяли.

«Если я промолчу и просто починю, то устройство заработает. Штакельберг будет доволен, но тот, кто перепилил крепления, останется в тени и ударит снова. В следующий раз, может, не по сферам, а по мне?»

Внизу послышались шаги. Агата возвращалась, я быстро сунул одну из перепиленных скоб в карман. Остальные придвинул на место, чтобы не бросались в глаза.

— Нашла, — сказала она, появляясь на лестнице с охапкой тряпок и глиняным кувшином. — Только ведро негде взять.

— Ничего, — ответил я, принимая тряпки. — Справимся.

Я начал собирать разлитую амальгаму, но мысли мои были не о починке. Я запоминал каждую деталь. Угол надреза, глубину, направление.

«Пока никому не скажу, — решил я. — Проверю все сам».

Трещина в сфере оказалась сквозной. Амальгама вытекла почти полностью. На дне осталась только густая, похожая на ржавую глину взвесь. Я перелил остатки из треснувшей сферы в целую. В той было больше, примерно на две трети.

— Агата, здесь есть медь? — спросил я. — Тонкая, как проволока или кусок железа. Хотя-бы небольшой.

Она ушла, а через несколько минут вернулась с медной вазочкой, той, что стояла в коридоре на тумбе и с горстью железных гвоздей.

Я разбил вазочку молотком, он нашелся тут же, в углу. Острые осколки меди завернул в тряпку и вставил в сферу через верхнее отверстие, так, чтобы они касались остатков амальгамы. Сверху поместил железный гвоздь. Получился примитивный гальванический элемент, но в этом мире, где медь и железо под эфирным полем начинали петь, этого должно было хватить. Я закрепил сферу на каркасе. Скоба держалась, но если кто-то толкнет, то упадет снова. Вторую, целую сферу поставил на место.

— Иди вниз, — сказал я Агате. — И скажи барину, чтобы подождал минуту.

Она ушла. Я отошел к люку, закрыл глаза. Коснулся рукой железного прута, уходившего в крышу. Память услужливо подбросила строки из статьи: «Благо всех ярусов полностью внутри, чтобы туристы не задавали лишних вопросов, все было спрятано в нишах или за тонкими стенами».

«Сейчас, — подумал я, — не до туристов».

Я толкнул прут. Снизу, из подвала, донесся глухой удар. Маятник остановился. На секунду стало тихо, а потом медные жилы в стенах загудели, запели, засветились мягким, ровным, молочным светом. Тем самым, что я видел только на старых фотографиях Пантеона в Курейке. Люстра внизу, та самая, что тлела в моей комнате, вспыхнула красивым свечением. Дом ожил!

Я спустился с чердака. Штакельберг ждал меня в коридоре и в первый раз за день, он улыбался.

— Работает, — сказал он. — Завтра едем в Мытищи, там я покажу вам настоящие чудеса.

Я кивнул, но промолчал про скобу в кармане.

В начале ночи я не спал. В комнате было слишком тепло для марта 1888 года. Медные жилы в стенах пульсировали мягким золотистым светом. Не резали глаза, но и не давали сомкнуть веки. Я лежал на железной кровати. Сжимал в кармане перепиленную скобу. Ждал, когда в коридоре стихнут шаги. Штакельберг ушел к себе около полуночи. Агата еще раньше. Я слышал, как хлопнула дверь внизу. С тех пор в доме воцарилась тишина. Только гул проводов и мерный звон маятника в подвале. Тот самый, который я остановил, когда запускал «железу». Я встал, нащупал сапоги, вышел в коридор. Светящиеся жилы тянулись вдоль стен. Как вены гигантского организма. Я пошел на звук. Туда, откуда доносился звон маятника. Лестница вниз была узкой, без перил. Каждые несколько ступеней медная шина делала изгиб, уходя в стену.

Подвал оказался не подвалом в моем понимании. Круглая комната с кирпичными сводами. В центре висел маятник, тяжелый медный шар на железном стержне, уходящем в потолок. Маятник не качался. Стоял неподвижно. Но гудел. Гул шел не от него, а от стен, от линий, которые расходились из этой комнаты во все стороны, как лучи. Я подошел ближе. На полу, у основания стержня, лежали несколько таких же скоб. Медных, с ровными надрезами, их бросили здесь. Не спрятали, не унесли. Просто бросили. Как ненужный мусор.

«Кто-то из своих, — прошептал я. — Свой и перепилил».

Тот, кто сделал это, не боялся, что найдут. Знал, что никто не полезет в подвал или знал, что если полезут, то не увидят.

Я поднял одну скобу, положил в карман рядом с первой. Хотел уже уходить и заметил. На противоположной стене, за маятником, была еще одна дверь. Низкая, металлическая, без ручки. От нее тоже отходили медные жилы, более толстые, чем в коридорах и они не светились. Они были темными, холодными, мертвыми. Я подошел, приложил ухо к металлу. Оттуда доносился звон, такой же, как от маятника, но другой. Выше, тоньше, тревожнее и еще голоса, приглушенные, неразборчивые, но явно человеческие. Я отшатнулся. Сердце колотилось где-то у горла. В доме, кроме меня, Штакельберга и Агаты, кто-то был. Кто-то, кто не показывался при свете дня. Кто перепиливал крепления на чердаке и бросал скобы в подвале. Я быстро вернулся в комнату, запер дверь, сел на кровать. Смотрел на светящиеся жилы в потолке.

«Завтра в Мытищах, — подумал я. — Завтра я отсюда уеду, хотя бы на день».