Алексей Кукушкин – Странник в мире Техденсера (страница 4)
— Не двигаться, — сказал тот, что спереди. Голос был хриплым, искаженным, как будто говорил через ткань.
Штакельберг шагнул вперед, заслоняя купол.
— Кто вы? — спросил он спокойно. — Что вам нужно?
— Нам нужно, чтобы вы забыли дорогу сюда, — ответил тот же голос. — А устройство, чтобы замолчало навсегда.
Он поднял железную трубку и нажал на медный набалдашник. Из трубки ничего не вылетело. Но купол зашипел. Одна из медных сфер лопнула, разбрызгивая амальгаму. Стеклянный шар внутри дернулся и погас, а гул в зале стих.
— Нет! — крикнул Штакельберг и бросился к куполу.
Второй нападающий ударил его прикладом. Штакельберг упал. Я стоял, не в силах двинуться. Технология, которую я мечтал понять, умирала у меня на глазах и я ничего не мог сделать.
— Один живой свидетель — хорошо, — сказал первый, глядя на меня сквозь прорези маски. — Второй явно лишний.
Он перевел трубку на меня, но выстрела не последовало. Вместо этого пол под ногами вздрогнул. Из разбитой сферы вытекала амальгама и там, где она касалась медных жил, начиналось свечение. Слабое, прерывистое, но оно жгло. Первый нападающий отшатнулся. Второй попятился.
— Уходим, — сказал третий, который не произнес ни слова до этого. — Сердце убито. Дело сделано.
Они исчезли в проеме выбитой двери так же быстро, как появились. Я подбежал к Штакельбергу. Он был жив, но без сознания, на затылке кровь. Купол больше не гудел. Стеклянный шар потух окончательно. Но я заметил кое-что, пока поднимал Штакельберга, на одной из уцелевших сфер, рядом с креплением, был ровный надрез. Такой же, как на скобах в особняке.
Возница вбежал через разбитую дверь, увидел барина в крови и замер.
— Помоги, — сказал я. — Надо его в Москву, быстро.
Вдвоем мы вытащили Штакельберга на воздух. Мороз ударил в лицо, и я понял, что весь взмок от страха и бессилия.
Особняк
Локомобиль въехал во двор особняка далеко за полночь. Штакельберга внесли на руках, возница и я, вдвоем, тащили его по лестнице в спальню на втором этаже. Он был тяжелым, но не стонал. Лекаря не позвали, так как, Агата сказала, что «у барина свои способы». Она промыла рану на затылке жидкостью, пахнущей оловом и мятой, замотала чистой тряпицей и ушла за водой. Я остался стоять в коридоре, глядя на дверь спальни.
Пальцы сами сжались в кулаки. В кармане все еще лежали перепиленные скобы. В голове гудел звон из-за металлической двери в подвале. В груди моей был холод. Я оглядел коридор. Агата возилась на кухне. Возница уехал, я слышал, как зашипел локомобиль, выезжая со двора. В доме, кроме меня, раненого и служанки, никого не было,
Я подошел к кабинету. Дверь оказалась не заперта. Кабинет встретил меня тишиной и запахом старого дерева. Карта на столе погасла, медные жилы не светились. Маятник в подвале не гудел. Штакельберг сказал, что запустил резерв, когда сломалась «железа» на крыше. Теперь, когда я починил её, маятник замолк — энергия снова шла от сфер.
"Но карта, почему она не зажглась?" - подумал я.
Я подошел к столу. Верхняя крышка — чертежная доска, наклонная, была поднята. Я нашел рычажок сбоку, нажал. Столешница со щелчком опустилась, открывая то, что было под ней. Не выдвижные ящики, а настоящий тайник.
В углублении лежали стопка писем, перевязанных бечевкой, и толстая тетрадь в кожаном переплете. Я вытащил их, сел в кресло Штакельберга и начал листать.
Письма были на немецком. Я знал язык, в школе учили, в институте читал технические статьи. Но здесь были слова, которых я не понимал: «Blagina». «Ethertrommel». «Zeppelins Geheimnis». (Благиня. Эфирный барабан. Секрет Цеппелина).
Я перешел к тетради. Здесь было понятнее, так как лежали чертежи. Те самые, что я видел на Мытищинской станции. Купол, сферы, центральный стеклянный шар. Рядом — записи на русском, каллиграфическим почерком:
Я перевернул страницу.
Я замер. «Хозяин», а не «государь», не «император» и не «министр». Хозяин. Штакельберг работал не на Российскую империю, а на кого-то другого. Я начал листать дальше, ища имена. Последняя страница тетради была вырвана. Остался только корешок, и на нем лишь несколько строк, написанных торопливо, почти неразборчиво:
Дальше пусто. Лист вырван. Я сидел, сжимая тетрадь в руках.
"Схема на чердаке, это была не сфера, которую я чинил, это была проверка? Штакельберг специально отправил меня туда, чтобы посмотреть, справлюсь ли я?"
За моей спиной скрипнула половица и я обернулся.
В дверях кабинета стояла Агата. В одной руке держала поднос с чаем. В другой держала медный подсвечник, который она держала как дубинку.
— Барин говорил, что вы полезете, — сказала она тихо. — Сказал, что если полезете — не мешать, напоить чаем и спросить, что вы нашли.
Я посмотрел на тетрадь, на письма, на ее испуганное, но решительное лицо.
— Агата, — сказал я, — кто такой Цукерман?
Она опустила глаза.
— Не знаю, но барин ждал его. Говорил, что без него, ничего не получится, что Москва замерзнет зимой. Что звезды погаснут одна за другой и что виноваты в этом...
Она замолчала.
— Кто? — спросил я.
— Свои, — прошептала она. — Те, кто носит те же ошейники, что и мы, но бляхи у них другие. Золотые.
Она поставила поднос на край стола и вышла, не дожидаясь ответа. Я остался сидеть в кресле Штакельберга, глядя на погасшую карту, и вдруг понял: ошейники. Почти у всех, кожаные, с медными заклепками. У Штакельберга — с бляхой в виде звезды, а у Агаты почему-то без бляхи.
А у тех, кто напал на станцию в Мытищах, я не разглядел. Но золотая бляха это могло быть тем самым отличием. Я спрятал тетрадь обратно в тайник, накрыл столешницей и вышел из кабинета. В коридоре было тихо. Светящиеся жилы в стенах пульсировали ровно, успокаивающе. Но я знал, что этот покой обман.
Восемь колодцев эфира
Я спустился в подвал через час после того, как покинул кабинет. Ноги несли сами. Руки дрожали, не от холода, от напряжения. Тетрадь Штакельберга все еще стояла перед глазами:
Меня проверяли, с самого начала, с той самой минуты, как я открыл глаза в комнате с пульсирующими стенами, где медные жилы пели мне колыбельную, а теперь наступило время моей проверки. Лестница в подвал была крутой, ступени каменными, стертыми за десятилетия. Медные жилы здесь были толще, чем наверху, в два пальца толщиной, и светились ярче, багровым, густым светом, похожим на тлеющие угли в закрытой печи. Воздух пах сыростью, железом и тем сладковатым оловянным духом, который я уже научился узнавать. Дух амальгамы. Дух старой крови эфира. Он обволакивал, проникал в легкие, оседал на языке привкусом ртути и меди.
В первой комнате, куда я попал, в центре висел маятник, не тот, что наверху, а другой, тяжелый шар из темной бронзы, отлитый так, что его поверхность покрывали меридианы. Тонкие медные полосы расходились от полюса к экватору, как дольки апельсина, и на каждой полосе я разглядел крошечные звезды в пять лучей, выбитых в металле. Шар висел на железном стержне, уходящем в потолок, и был неподвижен. Но я слышал его, он гудел. Не звуком, а вибрацией, которую улавливали кости черепа. Гул поднимался от пола, проходил сквозь подошвы сапог, грел колени, заставлял зубы ныть. От основания стержня по полу расходились медные лучи, их было ровно восемь. Восемь рукавов гигантской звезды, впаянных в каменный пол. Я насчитал именно восемь. Автор писал о восьмиугольниках и звездах-крепостях, о том, что природа не терпит прямых углов, а пространство делится не на три, а на четыре плоскости.
Здесь, в подвале московского особняка, его слова обрели форму. Я стоял в центре октаэдра, и эфир тек сквозь меня. Я прошел мимо маятника к дальней стене. Та самая дверь. Она была ниже моего роста, мне пришлось склонить голову. Она была из металла, которого я не узнал: темно-серого, почти черного, с зеленоватым отливом, как старая бронза, но без единого следа окиси. Ни ручки, ни замочной скважины, ни даже петель. Дверь словно врастала в стену, литая, монолитная, как крышка саркофага. Я провел пальцем по поверхности, металл был гладким, теплым, живым. Только в центре располагалось углубление. Маленькое, размером с мой кулак, и на дне его, едва заметная выпуклость в форме пятиконечной звезды. Не медная, не серебряная, а какая-то другая. Она не блестела, но и не тускнела. Она просто была и ждала.