Алексей Кукушкин – Странник в мире Техденсера (страница 3)

Скоба в левом кармане давила на бедро. Скоба в правом на ребра. Железо холодило сквозь ткань. Я все время трогал их, проверял, не исчезли ли, не приснились ли. Шагов за дверью больше не было. Но звон из подвальной двери, металлической, без ручки, продолжал звучать у меня в голове, и голоса. Те самые голоса.

«Кто они? Другие "собиратели старых вещей"? Или те, кто не хочет, чтобы эти вещи находили?»

Я перебирал в памяти лица: Штакельберг. Умный, опасный, но не жестокий. Ему не нужно портить свое же оборудование; Агата, - испуганная, услужливая, с ошейником без бляхи. Слишком услужливая? Она принесла мне тряпки. Она могла знать, где лежит медная ваза.

«Нет, — подумал я. — Не она, не верю». Оставался третий, тот, кого я не видел, тот, кто живет за металлической дверью.

«Завтра в Мытищах, — решил я. — Не буду задавать прямых вопросов Штакельбергу. Он хитрее меня, вывернет любой разговор. Спрошу Агату. Она простая, на мой взгляд. Расскажет, если осторожно подвести к теме. Кто еще живет в доме. Кому можно доверять, а кому нет».

Я закрыл глаза, сон не шел. Перед внутренним взором стояла карта со светящимися линиями, пульсирующими в такт маятнику и звезды, пятиконечные звезды на каждом луче.

«Благини, — подумал я. — Отметки работающих устройств. Автор об этом писал, но сам не знал, как глубоко копать».

Мытищи

За окном начало светлеть. Я встал, умылся ледяной водой из кувшина, нашел в углу свежий хлеб и съел его почти без вкуса.

Агата пришла через час. В руках держала новый поднос, на этот раз с чаем, яичницей и ломтем сала.

— Барин велел передать, — сказала она, ставя поднос на стул. — Через час выезжаем. Подвода уже у крыльца, в Мытищи ехать полдня.

— Агата, — я взял кружку с чаем — обычным, черным, без оловянного привкуса. — В доме, кроме барина и вас, кто-нибудь живет?

Она замерла на секунду, потом опустила глаза.

— Не положено мне говорить, — тихо сказала она.

— А я не барин, — ответил я. — Я просто Иван, который чинит железо.

Она помолчала, покусывая губу, потом кивнула куда-то в сторону пола.

— В подвале, за дальней дверью. Там лаборатория. Барин никого туда не пускает. Только инженеров, но я слышала, как они говорят. По-немецки, и по-другому еще, как-то странно.

— По-другому?

— На языке, которого я не знаю. Но похоже, как как медь звенит, такие же звуки.

У меня похолодело внутри. Я вспомнил строчку из статьи:

«Язык, на котором говорили куршаки, его нельзя выучить, его можно только почувствовать, как частоту, как эфир.»

— Спасибо, Агата, — сказал я.

Она кивнула и вышла, оставив меня одного с горячим чаем и страхом, который рос с каждой минутой.

"В Мытищах, — подумал я. — В Мытищах я пойму, что происходит, или пойму, что никогда не пойму".

Я допил чай, надел сапоги и вышел во двор, где подвода уже фыркала и била копытом в мерзлую землю.

Мы вышли во двор особняка, когда солнце только-только оторвалось от крыш Хитровки. У крыльца стоял экипаж, но не конный. Я замедлил шаг, разглядывая его.

Длинная, низкая платформа на четырех железных колесах с толстыми резиновыми шинами. Над передней осью находился вертикальный котел, обшитый медью, с небольшим куполом наверху, увенчанным знакомой пятиконечной звездой. Из котла выходила труба, но не дымовая, а пар вырывался из-под днища, тонкими струйками, которые тут же таяли в морозном воздухе. Внутри, под навесом из брезента, стояли два кожаных дивана лицом друг к другу.

«Локомобиль, — подумал я, вспоминая старые гравюры. — Паровой, но без дыма».

Штакельберг уже сидел внутри, закутанный в тяжелую шубу из темно-серого меха, с высокой бобровой шапкой на голове. На нем были кожаные перчатки с медными вставками на костяшках — не для тепла, понял я, а для контакта. Чтобы касаться металла и чувствовать эфир.

— Садитесь, — сказал он, кивнув на место напротив. — И не бойтесь. Звезда на котле не икона, она просто помогает.

Я забрался в экипаж. Внутри было тепло, не от печки, от самих стенок, которые, как и в особняке, оказались пронизаны тонкими медными жилами. Возница - тот же бородатый мужик в тулупе, дернул рычаг, и локомобиль тронулся без единого лошадиного всхрапа. Только шипение пара снизу и легкий звон медных деталей.

Мы выехали со двора и покатили по московским улицам. Город просыпался. Мимо проплывали двухэтажные дома с мезонинами, на крышах которых я различал те же звезды, одни горели тусклым утренним светом, другие были темными, мертвыми. Извозчичьи пролетки с бенгальскими фонарями без свечей. Люди в длинных пальто и кожаных ошейниках, почти у всех. Девушка с медной вазой на коромысле, из которой шел пар.

Мир был другим, не таким, как на старых фотографиях. Он жил, дышал, звенел. За городом потянулись поля. Снег лежал неровно, кое-где чернели проталины, и я заметил, что земля под снегом не обычная: в ней торчали железные прутья, уходящие вглубь. Через каждые сто саженей стояли столбы, но без проводов. Только металлические навершия в форме перевернутых чаш.

— Что это? — спросил я, показывая на столбы.

— Эфирная сеть, — ответил Штакельберг, не открывая глаз. — Поля собирают. Столбы распределяют. Зимой сложнее, ведь эфир густеет, как мед, но пока звезды горят, можно ехать.

Я хотел спросить, кто построил эту сеть, но впереди показался лес, и локомобиль сбавил ход. Дорога пошла между соснами, высокими, прямыми, с обрубленными нижними ветками и на каждой сосне, на высоте человеческого роста, висела медная пластина с выбитой звездой.

— Это чтобы дорогу не потерять, — сказал Штакельберг, заметив мой взгляд. — Лес здесь густой, а эфирные тропы не видны глазом, только железо чувствует.

Я промолчал, мой любимый автор писал о чем-то подобном, о «лучевых системах» и «медных указателях», но он думал, что это осталось в прошлом, а здесь прямо передо мной.

— Вы не похожи на столичного жителя, — вдруг сказал Штакельберг, открывая глаза. — Я наблюдал за вами. Вы смотрели на локомобиль, как дикарь на огонь. На звезды — как на чудо. Откуда вы?

Я замер, не зная, как бы правдоподобнее ответить.

— Из провинции, — ответил я. — Глухой, там таких машин нет.

— Из какой? — настаивал он.

— Рязанской, — сказал я первое, что пришло в голову.

Штакельберг усмехнулся.

— В Рязанской губернии, — сказал он, — при Екатерине построили три сотни верст эфирных трактов. Лучше, чем под Москвой. Ваш локомобиль там был бы как родной. Так что не врите, молодой человек, Вы не оттуда.

Он отвернулся к окну и замолчал на остаток пути. Я сидел, кусая губу. Полный провал. Глупый, детский провал, но он не выгнал меня, не приказал остановиться. Только усмехнулся и замолчал.

"Он знает, — понял я. — Знает, что я чужой, но ему нужно, чтобы я починил «железу» в Мытищах, а потом посмотрим".

Локомобиль свернул с главного тракта на проселочную дорогу. Впереди, на пригорке, показались очертания водоподъемного здания, то самое, с фотографий 1888 года, только живое. Из-под карниза струился слабый голубоватый свет, а звезда на трубе горела ровно и спокойно. Мы прибыли.

— Выходите, — сказал Штакельберг, первым ступая на заснеженную землю. — И постарайтесь больше не врать, это отнимает силы, которые вам еще пригодятся.

Я вылез следом, чувствуя, как мороз хватает за щеки, и смотрел на здание, которое через несколько минут должно было стать целью нападения. Я этого еще не знал. Но что-то подсказывало, не зря Штакельберг вез меня сюда так рано утром, в пустом локомобиле, без охраны, без свидетелей.

"Западня? — подумал я. — Или доверие? Скоро выяснится".

Передо мной стояло здание, которое я узнал по старым фотографиям из архивов - Мытищинская водоподъемная станция. На снимках 1880-х она выглядела чопорно и строго, вживую откровенно пугала. Кирпичные стены, высокие окна с чугунными решетками, и над всем этим возвышалась труба. Не дымовая, а другая. Металлическая, покрытая позеленевшей медью, с навершием в виде звезды, которая не горела сейчас, но, судя по тусклому свечению внутри, могла зажечься в любой момент.

— Идемте, — сказал Штакельберг и первым направился к массивной дубовой двери.

Внутри было тепло, слишком тепло. Гул стоял такой, что закладывало уши. Медные жилы здесь были толще, чем в особняке, не пальца толщиной, а в руку. Они выходили из пола, уходили в потолок, переплетались между собой, образуя сложный узор, похожий на кружево. В центре зала стояло то, ради чего мы сюда приехали, - Купольное устройство. Небольшое, всего метра три в диаметре, но такое же, как на старых гравюрах. Каркас из железных прутьев, между ними располагались медные сферы, каждая размером с тыкву, покрытые слоем золотистого налета. Амальгама. В центре купола пустота, и в этой пустоте висел шар. Меньше футбольного, стеклянный, и внутри него что-то пульсировало, жидкое, серебристое, живое.

— Это сердце станции, — сказал Штакельберг, подходя ближе. — Оно качает воду из подземных источников, без него Мытищи останутся без воды, а Москва, без половины своего водоснабжения.

Я хотел спросить, как оно работает, но не успел. Сзади, со стороны входа, раздался треск. Мы оба обернулись. Дверь сорвалась с петель и влетела внутрь, разлетевшись на щепки. В проеме стояли трое. В черном. С лицами, закрытыми кожаными масками, и с оружием, которого я не узнал, железные трубки на деревянных ложах, без стволов, но с медными набалдашниками на конце.