Алексей Кукушкин – Странник в мире Техденсера (страница 1)

Странник в мире Техденсера

Начало приключения

Я открыл глаза. Потолок нависал надо мной, темное дерево с медными прожилками. Они пульсировали, не мигали, не мерцали, а именно пульсировали, как будто дом дышал. Золотистый свет разбегался по венам, уходя в стены, в пол, в темные углы, где пряталась старина.

В голове гудело, не больно, а так, тягуче, как после долгого сна без сновидений. Во рту привкус олова и еще чего-то сладковато-едкого, отчего хотелось сплюнуть, но я сдержался.

Кровать была железная. Под простыней угадывались жесткие пружины, но грели они так, будто я лежал на современном одеяле с подогревом. Странно, приятно, и непонятно.

В углу комнаты что-то мерно стучало. Я приподнялся на локтях, не часы, а тяжелый маятник, но он не висел на стене, а был соединен цепью с чугунной «вазой». От вазы тянулась тонкая проволока к люстре. Люстра не горела, но тускло тлела, как уголек в пепелище.

Я провел рукой по лицу, на нем чувствовалась щетина. Дня два, наверное или три. Дверь скрипнула.

— А, очнулись, — сказал вошедший.

Он был в длинном сюртуке, без галстука. Вместо него на шее кожаный ошейник с медной бляхой, на бляхе красовалась пятиконечная звезда. Я таких раньше не видел. Не наши, не церковные, какие то другие.

— Хорошо, — продолжил он, разглядывая меня. — Инженер из Берлина вас уже заждался, Цукерман? Или как вас там зовут?

Язык ворочался плохо, но я выдавил:

— Дансер, то есть Дэнсер. Иван Дэнсер.

Вошедший склонил голову, его бляха блеснула.

— Странно, — сказал он тихо. — Нам сказали, что фамилия будет Цукерман.

В голове щелкнуло. Я вспомнил старый анекдот. Про КГБ, про допрос, про фамилию. Тот самый, где из Сахарова делают Цукермана.

Я понял, что провалился, не знаю, на чем, но провалился, первый же тест и сразу мимо. Кровать подо мной продолжала греть. Люстра тлела. В горле стоял привкус эпохи, которую я не застал, но которая сейчас давила на плечи.

Вошедший вышел. Дверь закрылась. Стук маятника раздался: раз, два, три. Он отмерял не только время, но и частоту. В каждом ударе мне чудилось: «семьдесят градусов тридцать две минуты», тот самый угол, про который писал автор. Двугранный угол тетраэдра, который не вписывался.

Я сел, пружины подо мной не скрипнули. Они загудели тихо, ровно, как трансформатор в подстанции. В животе урчало. В горле пересохло. За окном, сквозь мутное стекло с узорчатой решеткой, пробивался серый рассвет. Москва-1888 встречала меня не хлебом-солью. Медным привкусом во рту и липким страхом.

На стуле у кровати стояла глиняная кружка и тарелка с горбушкой черного хлеба. Я не помнил, чтобы их оставляли. Значит, заходили. Пока я лежал. В кружке была не вода. Жидкость отдавала оловом, тем самым, оловянно-ртутной амальгамой, про которую я читал в статьях. Про беспроводные люстры. Про дома, которые греют сами себя. Я поднес кружку к губам, но не сделал глотка. Вместо этого поднял глаза к люстре. Та тлела в углу комнаты, питаясь от маятника и медных жил в потолке.

«Если это реально, — подумал я. — Если они правда получают свет из воздуха то я смогу это повторить».

Я встал, шатался. Подошел к стене, где от маятника отходила цепь, и коснулся медной «вазы». Пальцы обожгло холодом. Не электричеством, а чем-то другим, как бы эфиром. Потоком, который не бил током, а просто знал, что ты к нему прикоснулся. Люстра на секунду вспыхнула ярче. Я сделал выбор, что я не сбегу, останусь. Узнаю, как это работает, а потом узнаю, почему это исчезло в будущем. Хлеб я съел. Жидкость из кружки вылил в щель между половицами. Мало ли что.

Дверь открылась без стука. Вошедшая оказалась девушкой лет шестнадцати. Простое серое платье, белый передник. На шее её красовался тоже кожаный ошейник, без бляхи, только с медной заклепкой. Она несла поднос, миску с чем-то горячим, ломоть хлеба, кружку и кувшин.

— Вы проснулись, — сказала она без удивления. — Барин велел накормить.

Она поставила поднос на стул и принялась поправлять свечи в подсвечнике у двери. Свечи были не восковыми, а металлическими, с фитилем из скрученной проволоки.

— Где я? — спросил я, мой голос хрипел.

— Хитровка, — ответила она, не оборачиваясь. — Дом купца Лопатина. Барин его снял для своих дел.

— А барин кто?

Она наконец повернулась, посмотрела с любопытным, легким испугом.

— Вы не знаете? — голос понизила до шепота. — Фон Штакельберг, он немец, из Берлина приехал, говорят, по особому поручению. Наши его побаиваются. Говорят, он с самим графом Цеппелем знается.

Название ударило как током, Цеппель, Васильсурск. Дирижабли, которые строили в Поволжье до того, как все сгорело.

Я взял кружку. В ней был не чай. Мутноватая, пахнущая травами и оловом жидкость.— Что это? — спросил я.

— Взвар, — сказала девушка. — На меду и кореньях. Барин всем его дает. Говорит, от хворей помогает и голову просветляет.

Она помолчала, потом сказала: "А вы правда инженер?"

Я посмотрел на кружку, на металлические свечи. На медные жилы в потолке. Взвар пах так же, как жидкость, которую я вылил в щель. Я не знал, можно ли это пить. Не знал, можно ли верить этой девушке. Ее ошейник, испуганный голос, вопросы, все могло быть ловушкой. Дилема стояла жестко. Либо я принимаю правила этого мира и доверяюсь ему. Либо начинаю проверять каждую деталь, рискуя выдать себя с головой.

— Да, — сказал я наконец. — Из Германии, только не инженер, а собиратель, ищу старые вещи и то, как ими пользоваться.

Девушка кивнула. В глазах застыло недоверие. Она вышла. Дверь закрылась, таким тихим медным звоном. Взвар я не стал пить. Кашу из миски съел. Горячая, гречневая. Ничего странного.

«Теперь надо все проверять, — решил я. — Начать с дома. Прямо сейчас».

Я нашел кожаные сапоги у кровати. Не мои, но впору и надел, почувствовав уверенность. Вышел в коридор. Медные шины на стенах гудели громче, чем ночью, или мне только казалось. Я шел на звук, туда, где гул превращался в отчетливый звон. Похожий на тот, что издают высоковольтные линии под дождем. Коридор вывел к лестнице наверх. Я поднялся, дверь в конце коридора была приоткрыта. Я толкнул ее.

Кабинет оказался неожиданно просторным. Высокий потолок, окно во всю стену. За ним развернулась панорама утренней Москвы. Купола, трубы, шпили. Где-то далеко, за Яузой, я разглядел приплюснутые силуэты, не церковные маковки, а металлические навершия с тускло горящими звездами. Но не это приковало мое внимание. Посреди комнаты стоял стол, не письменный, а чертежный с наклонной столешницей. На ней была карта, не обычная. Без названий улиц и кварталов. Только линии. Толстые, тонкие, прерывистые. Они расходились от центра, от того места, где на современных картах значится Кремль, веером расходились: к окраинам, к Мытищам, к Ярославскому шоссе, к югу, к Серпухову. На каждой линии стояли отметки. Маленькие пятиконечные звезды. Я наклонился, чтобы рассмотреть ближе.

— Любопытно, правда?

Раздался голос за спиной. Я обернулся. В кресле у окна, закрытый полупрозрачной шторой, сидел человек. Я не заметил его сразу, так как он не двигался. Только пальцы левой руки лежали на подлокотнике, и в них он крутил медную монету с дыркой посередине.

— Фон Штакельберг, — представился он, не вставая. — А вы, молодой человек, тот самый «собиратель старых вещей»?

Он говорил по-русски чисто, почти без акцента. Смотрел так, будто читал меня насквозь.

— Я да, — сказал я. — Интересуюсь старыми технологиями.

— Старыми, — повторил он, усмехнувшись. — Эти линии, — он кивнул на карту, — были проложены триста лет назад, их рисовали люди, которые умели заставлять камни петь.

Он встал. Я оказался выше него на полголовы, но он смотрел сверху вниз. Так смотрит мастер на ученика, который взялся не за свой инструмент.

— Цукерман, которого я ждал, — сказал он, — был специалистом по оловянной амальгаме. Он знал формулу. А вы?

Он выдержал паузу: "Вы даже не знаете, что в вашей кружке было не лекарство, а растворитель. Вы вылили его на пол. Дерево под вашей комнатой теперь будет светиться еще долго".

Он подошел к столу, провел пальцем по одной из линий. От центра до звезды на окраине.

— Кто вы? — спросил он тихо. — Шпион? Или просто дурак, который нашел не ту дверь?

Я молчал. Медная монета в его пальцах щелкнула. В тот же миг карта под его рукой засветилась. Голубоватые вены заструились по вырезанным в дереве каналам. От Кремля к Мытищам. От Мытищ к неизвестной мне звезде на северо-востоке. Я понял, что еще одно неверное слово и меня вышвырнут вон, или хуже.

— Я не Цукерман, — сказал я. — И не из Берлина, я исследователь, издалека, ищу то, что умели делать люди раньше. То, что теперь забыто. Штакельберг не удивился. Он продолжал крутить монету.

Свет на карте пульсировал в такт ее вращению.

— Издалека, — повторил он. — Это может означать что угодно. С Урала? Из Сибири? Или вы хотите сказать, что пришли из-за границы через всю Европу, чтобы смотреть на мои карты?

— Я хочу понять, как это работает, — я кивнул на пульсирующие линии. — Ваши звезды, свет, дом, который греет сам себя, люстра без свечей.

Штакельберг усмехнулся. Положил монету на стол. Она звякнула о дерево. Линии на карте погасли, но не полностью, остались слабо тлеть, как угли под пеплом.

— Это не мое, — сказал он. — Это старое, очень старое. Старше Москвы, старше Рюрика. Старше, наверное, самого дьявола. Я всего лишь восстанавливаю то, что сломали, а ломали много и часто.