Алексей Кукушкин – Советский лазер: Конструктор (страница 8)

Я поцеловал её в макушку и вышел.

Курьерский Москва — Свердловск шёл долго, почти сутки. Плацкарт, верхняя полка. Соседями — какие-то прорабы из Челябинска, пили самогон и травили байки про бетон. Я лежал на спине, смотрел в потолок (там болталась невыключенная лампочка с облезлым абажуром) и думал о кристалле. Если этот «метод Чохральского», о котором я писал в ЦК, не сработает, то мы встанем, намертво, а американцы уйдут в отрыв, и вся моя «Терра» станет грудой железа.

Где-то за окном прошёл Новосибирск. Я заснул под перестук колёс и запах махорки из тамбура.

Макар Горелов стоял у печи и матерился.

Не шепотом, не про себя, в полный голос, так, что лаборанты в соседнем пролете вздрагивали и крестились (хотя партийные были, атеисты).

— ...твою мать, твою мать, твою мать! — орал он, пиная ногой железный шкаф, тот звенел, как колокол.

— Макар Иваныч, может, остудить? — робко спросил молодой лаборант Коля, парень в промасленном ватнике и роговых очках.

— Остудить, говоришь? — Горелов резко повернулся. Лицо у него было обветренное, с глубокими морщинами, как у шахтера. На руках въевшаяся в поры окалина. — А ты знаешь, Коля, сколько эта бандура греется? Трое суток! Если мы её остудим, то через трое суток опять её грей, а план? А госзаказ? А этот... как его... очкарик из Москвы, который нам формулу прислал? Он там проценты считает, а мы тут кукуем.

Ответа он не ждал. Отвернулся к печи, засунул руку в рукавице в смотровое окошко. Термопара показывала 1980 градусов, надо было 2050.

«Не тянет, — подумал Горелов. — Не тянет старый нагреватель, который нам Госплан подсунул. С доменной печи, ёлки-палки! Они что думают, рубин — это чугун?»

Печь, которую ему вручили по разнарядке, была чудом советской переделки. Корпус, от какого-то довоенного агрегата. Нагревательные элементы самопальные, намотанные из нихрома, который выменяли на мешок картошки. Термопары врали на сто градусов. Автоматики не было никакой. Горелов сидел у пульта сутками, сам крутил ручку трансформатора, сам записывал показания в лабораторный журнал (потрепанная тетрадь в масляных пятнах).

— Макар Иваныч, — Коля потянул его за рукав. — А правда, что этот... из Москвы... в ЦК написал? Про нас?

Горелов усмехнулся. Темно, криво, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Написал, — сказал он. — Мальчишка, а наглый, прет, как танк. Мне такие нравятся. — Он помолчал. — Только от его наглости толку чуть. Кристалл-то не растёт. Температура скачет, вот дадут нам нормальный нагреватель, тогда поговорим.

— А где ж его взять?

— Где, где... С неба, что ли?

Горелов вылез из рукавицы, достал папиросу «Беломор», прикурил от газовой горелки. Затянулся глубоко, с хрипом.

— Ладно, Коля, — сказал он. — Завтра московский приезжает. Будем знакомиться, иди, подготовь ему халат. Сорок шестого размера, он, похоже, тощий, как рельса.

Коля убежал, а Горелов остался у печи. Смотрел на розовое марево в окошке и думал. Думал о том, что если этот очкарик не пустышка, если он реально понимает, что такое монокристалл, тогда, может, и получится. Тогда он, Макар Горелов, инженер-технолог из закрытого СКБ, вырастит не просто рубин, а вырастит оружие для страны.

Он затушил папиросу о подошву кирзового сапога, плюнул на пол и пошел крутить ручку трансформатора вверх. До 2050 оставалось 70 градусов.

Я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Молодой человек, — сказала проводница тетя Паша, грузная женщина в синей форме, с билетным компостером на поясе. — Ваша станция через час. Вставайте, а то проспите.

Я сел, голова гудела, прорабы из Челябинска под утро допились до того, что начали петь «Катюшу». В зубах вата, во рту сушь. Я побрел в тамбур, умылся ледяной водой из бачка. За окном уже не было леса, пошли уральские заводы. Трубы, дым, бетонные стены цехов, приближался Свердловск.

На вокзале меня встретил Коля, тот самый лаборант, с роговыми очками. Он держал табличку «ФИАН, тов. Соколов». На табличке была клякса от кофе, и держал он её вверх ногами.

— Вы что, перевернули? — спросил я.

— А? — Коля посмотрел на табличку. — Ой, простите, волнуюсь.

Мы сели в полуторку с брезентовым верхом. Двигатель чихал, но тянул бодро. Коля объяснил, что СКБ-311 находится на окраине, за железной дорогой, в старых корпусах бывшего артиллерийского завода.

— А что, — спросил я, — разве у вас нет нормальной лаборатории?

— Есть, — ответил Коля. — Но печь наша там не влезла, мы её в цехе № 9 поставили, там высота потолков — восемь метров, места много.

— А Горелов? Он какой?

Коля замялся.

— Макар Иваныч... он строгий. Социалистического соревнования не признает, зато матом владеет в совершенстве. Но если полюбит, горой встанет. Только... — он понизил голос до шепота, — ...вы с ним про КПД не спорьте. Он считает, что физика, это для баловства, а главное металл и печь.

Я усмехнулся. Мне такое знакомо.

Цех пах сваркой и холодом и еще мазутом, перегаром, окалиной и старым деревом. Огромное помещение, заставленное станками, какие-то стахановские плакаты на стенах («Пятилетку — в четыре года!»), портрет Ленина с выцветшим знаменем. В углу располагался местный алтарь им была печь.

Она была громадной. Высотой с двухэтажный дом. Обшитая ржавым железом, вся в шрамах сварки. От неё тянулись кабели толщиной с руку, какие-то трубки, датчики и надо всем этим возвышался человек.

Макар Горелов стоял на платформе у смотрового окошка, засунув руку в рукавице внутрь. Он был невысоким, коренастым, похожим на домну, широк в плечах, с мощными руками и короткой шеей. Лицо кирпичное, обветренное, с въевшейся в морщины копотью. На плечах висел засаленный ватник, как куртка у гуссара. На голове кепка-восьмиклинка.

— Горелов? — спросил я, подходя.

Он обернулся. Смерил меня взглядом с головы до ног, оценил мои очки, хлипкую фигуру, ботинки, начищенные до блеска.

— Очкарик, значит, — сказал он, не вопрос, а констатация факта.

— Соколов, — представился я.

— Знаю. — Он спустился с платформы, стукнул кулаком по верстаку — железо звонко рявкнуло. — Слушай, очкарик, ты там написал в ЦК про монокристаллы, красиво написал, умно. Только вот я, — он ткнул себя в грудь, — я должен это вырастить. В этом пекле, с этим барахлом, — он пнул ногой нагреватель, похожий на останки паровоза. — Ты понимаешь, да? Ты голова, я руки. Но если голова не понимает, что руки не в силах сделать, то ничего не получится.

Я молчал. Смотрел на него. В его глазах не злоба, нет, усталость и надежда, точно такая же, как у меня.

— Понял, — сказал я. — Показывайте печь, разбираться будем.

Он усмехнулся.

— Пошли, — сказал он и полез наверх по лестнице.

Мы сидели в комнате Горелова, маленькой, заставленной шкафами, пахнущей табаком и мокрыми портянками. На столе стояла алюминиевая кружка, початая бутылка «Столичной», которую я привез, и вчерашний хлеб, я налил по полной.

— За знакомство, — сказал я.

— За кристалл, — ответил Горелов и выпил одним глотком.

Мы закусили хлебом, я рассказал ему про ФИАН, про Басова и Прохорова, про американцев. Он слушал, не перебивая, только иногда кивал и курил. Папиросы кончались одна за другой, комната наполнилась сизым дымом.

— Ладно, — сказал он, когда я закончил. — Толку от ваших формул, если нагреватель дерьмовый. Домна, это тебе не печь для стекла. Температура пляшет. Термопары врут, я сутками сижу у пульта, кручу эту ручку, — он показал на самодельный реостат с отбитой эмалью. — А кристалл растёт кривой.

— А если обложить кварцем? — спросил я, вспомнив что-то из старых журналов. — Теплоизолировать?

Горелов посмотрел на меня, как на дурака.

— Кварцем? Каким кварцем? У нас во всей области кварца, на одну варежку. Ты где возьмёшь?

— Найдём, — сказал я с такой уверенностью, которой сам не чувствовал. — Я в ЦК напишу ещё одну записку, про кварц.

Горелов выронил папиросу.

— Ты рехнулся, — сказал он, но в его голосе было уважение. — Ладно. Пиши, а мы пока без кварца попробуем другой фокус. Коля!

Из-за шкафа (я и не заметил, что он там сидел) вылез лаборант.

— Да, Макар Иваныч?

— Бегом в цех. Сними со старого трансформатора латунные шины и принеси асбест, много! Асбест, говорю!

— А разрешение?

— Вот тебе разрешение, — Горелов показал кулак. — Бегом!

Коля исчез. Горелов повернулся ко мне.

— Слушай, очкарик, — сказал он уже спокойно. — Твой метод теоретически правильный, но практика дама капризная. Если мы сейчас эту печь перегреем, она взорвется к чертям и мы с тобой останемся без рук, без цеха и, скорее всего, без партбилетов. Рискнём?

Я посмотрел на его лицо, морщинистое, усталое, но с каким-то азартным огоньком в глазах.

— Рискнём, — сказал я. — Завтра, с утра.