Алексей Кукушкин – Советский лазер: Конструктор (страница 7)

Может, это и есть наша беда? Не наука, не технология. Гордость. Не хотим учиться у врага, а надо. Хотя бы для того, чтобы потом превзойти.

Вера спросила, почему я хмурый, не ответил, сказал голова болит, а болит не она, а совесть тревожит. Завтра ехать на Урал, в СКБ-311. Будем делать керамику. Пусть не свою, но пусть, главное, чтобы она работала. Пора спать. Завтра рано вставать».

Вера лежала в темноте, смотрела в потолок, на котором играли тени от проезжавших машин. Лёша уснул сразу, вымотался, под глазами синяки, дышит тяжело, как после марш-броска.

Она осторожно высвободила руку, приподнялась на локте и долго смотрела на мужа.

«Что они тебе показывали? — думала она. — Что за фотографии, от которых приходишь сам не свой? Неужели опять неудача? Или что-то похуже?»

Вера знала Лёшу, если он молчит, то значит, думает. Если думает, то значит, случилось, а случилось сегодня что-то такое, о чём он не мог рассказать даже ей.

«Ладно, — она вздохнула и легла обратно. — Не хочешь, не говори, я подожду, я умею ждать».

Она закрыла глаза. В ушах ещё звенело, она слышала, как он ходил по комнате, перекладывал бумаги, вздыхал.

— Спи, Лёша, — прошептала она. — Завтра будет новый день.

Лёша вздохнул во сне и повернулся на другой бок.

Вера накрыла его одеялом, укутала, как ребёнка.

— Всё будет хорошо, — сказала она пустоте. — Должно быть хорошо.

Потом она уткнулась в подушку и постаралась забыться.

— Макар Иваныч, — начал Коля, входя без стука. Тот не рассердился — привыкли уже. — Тут это... по вашей просьбе... Соколов из Москвы приехал.

Горелов отложил паяльник, выключил осциллограф, старый, ещё ламповый, с большим зелёным экраном. Паяльник был тяжёлый, с толстым шнуром и медным наконечником, почерневший от времени. В углу комнаты висели на гвоздях рабочие халаты, несколько штук, разных размеров, на любой случай. Ворох чертежей на столе, схемы кристаллов, заметки, формулы. Всё это пахло канифолью и терпкой канифолью.

— Ну что ж, — протянул он. — Зови.

Когда Соколов зашёл, Горелов почувствовал, что этот парень упёртый. Глаза горят, взгляд прямой, осанка подтянутая. В белом халате, надетом поверх свитера, с толстой папкой в руках. Не московский выскочка, который будет учить их работе, а скорее союзник.

— Соколов? — спросил Горелов.

— Да. А вы Горелов?

— Он самый.

Они пожали руки, у Соколова была тёплая, сухая ладонь, у Горелова жёсткая, в мозолях и застарелых ожогах.

— Значит, так, — сказал Горелов. — Вы свой кристалл привезли?

— Привёз.

— Показывайте.

Соколов раскрыл папку, достал чертежи. Горелов склонился над столом, водя пальцем по схемам.

— Ваш метод Чохральского хорош лишь на бумаге. Как вы собираетесь его реализовать на практике?

— У нас будет печь. Новая, с герметичной камерой.

— Печь — это хорошо. А шихта? Где вы возьмёте чистый оксид алюминия?

— Мы уже заказали, на подмосковном заводе.

— Он даст вам 99,99? — Горелов прищурился.

— Пообещали.

— Пообещать не значит дать. Ладно, — Горелов сложил чертежи в стопку. — Будем пробовать.

Он подошёл к окну, провёл рукой по запотевшему стеклу. За окном виднелся заводской двор, серое уральское небо, люди идут на работу.

— Соколов, — сказал он, не оборачиваясь. — У нас с вами один враг, не американцы, а время, оно уходит.

— Я знаю, — ответил Соколов.

— Тогда принимаемся за работу.

«За работой мы проговорили до вечера. Горелов жёсткий, прямой, не боится спорить. Настоящий технолог. Я таких уважаю.

Он сказал: "Время уходит", и он прав.

Американцы уже запустили лазер, а мы нет.

Фотографии, которые показал полковник, не выходят из головы. Керамические лампы, многопроходная оптика, система юстировки, они впереди.

Но мы догоним, мы должны, потому что если не мы, то кто?

Вера сегодня поздно ляжет. Вздохнёт, когда я приду. Скажет: "Ты опять устал". Спросит: "Как съездил?".

Не ответив, отвечу: "Нормально".

А на самом деле, всё только начинается».

Где-то за горизонтом, в Москве, вычислительные машины гудели, считая траектории. Соколов тем временем достал из кармана набросок керамической лампы, почерк быстрый, размашистый и перечитал свои заметки. Сегодня он понял: без новой оптики, без новой керамики, без новых расчётов мы не сдвинемся с места, а значит, придётся учиться у врага. Пока, только для того, чтобы превзойти.

Он убрал чертёж в карман.

— Ничего, — сказал он сам себе. — Всё будет.

Включил печку. Машина фыркнула, переключил передачу. Фары осветили пустынную дорогу, и он уехал в темноту, а где-то там, позади, Свердловск, новый знакомый Горелов и его упрямство, которое так нужно сейчас и ему, Соколову, и всему делу.

Уральский прорыв

— Соколов, собирайся, — сказал Иван Ильич, даже не подняв головы от бумаг. — Едешь в Свердловск, завтра утренним поездом.

— Надолго? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

— Пока не сделаете кристалл, задание партийное, не подведи.

Он протянул мне командировочное удостоверение, синяя книжечка с гербом, печатями, сургучом. В те времена такой бумажке любой гаишник готов был целовать ручку. Я сунул её во внутренний карман пиджака, рядом с партбилетом, и вышел.

Вера встретила меня на кухне вопросом:

— Опять уезжаешь?

— На Урал.

— Надолго?

— Не знаю.

Она отвернулась к плите, где в эмалированной кастрюле варилась гречка. Плечи у неё напряглись — я видел это даже со спины. Хотел обнять, но она отстранилась.

— Ты хоть детей подождал бы рожать, — тихо сказала она. — А то я тут одна с пузом и очередями, в «Молоке» сегодня творога не было. Совсем.

— Верка...

— Езжай, всё равно уже.

Я взял с полки потрепанный чемодан, дерматиновый, с облезлыми углами, подаренный отцом ещё в институте. Набил туда пару рубашек, мыло в мыльнице, бритву «Спутник» и пачку «Беломора» для Макара, говорят, он курил как паровоз. Надел болоньевую куртку, скрипучую, неудобную, но тёплую. В карман сунул фляжку с водкой, «Столичной», той самой, по талонам.

Вера, не глядя, сунула мне в чемодан вареную картошку и три банки тушенки.

— С богом, — сказала она.