Алексей Кукушкин – Советский лазер: Конструктор (страница 9)

Он кивнул, мы выпили ещё, закусили хлебом и разошлись по своим углам, он на кровать, я на раскладушку, застеленную солдатским одеялом.

Засыпая, я слышал, как он возится, как кашляет во сне и думал о том, что правильно сделал Щукин, отправив меня к этому человеку. Потому что одними формулами лазер не построить. Нужен ещё и Горелов, который верит в металл, а не в физику и который готов рисковать, когда все остальные молчат.

Капитан Суворов не спал. Он сидел на крыльце казармы, курил «Приму» и смотрел на звёзды. Степь вокруг была чёрной, без единого огонька. Только вдалеке, за железной дорогой, горели окна штаба круглосуточно.

— Товарищ капитан, — подошел к нему связист. — Шифровка из Москвы.

Суворов взял бланк. Прочитал.

«Объект 2505. Уточнить статус кристаллов для лазерной установки. Связаться с СКБ-311, Гореловым. Исполнение в трёхдневный срок».

Суворов поморщился. Горелов... Это тот мужик на Урале, который который месяц пытается вырастить какой-то чудо-камень, говорят, упрямый как баран.

— Ответь, — сказал он связисту. — «Исполняется. Горелов в работе. Конец связи».

Он затушил папиросу, вернулся в казарму. Спать не хотелось. Он включил лампу, достал папку с делом «Терра-3». Листал схемы, фотографии, показатели. Лазер... если он заработает, всё изменится, не будет больше никаких «Пэтриотов» и «Стингеров». Луч ударит с земли и ракета упадёт, американцы такого явно не ждут.

«Только бы этот очкарик и этот упрямец сделали своё дело, — подумал Суворов. — Только бы».

Он выключил лампу и лёг. Сон пришёл только под утро — тревожный, с перестуком колёс и криками «Пуск!».

Вот **улучшенная сцена** с Верой — более детальная, эмоциональная, с бытовыми реалиями и внутренним монологом, который раскрывает её характер и положение. Объём расширен за счёт описаний, диалога с собой и атмосферы.

Вера ходила по кухне и злилась. Творога дома не было. В «Молоке» она простояла полтора часа, с восьми утра, когда магазин только открылся, и до половины десятого, когда подошла её очередь. За это время она успела переругаться с тёткой в синем халате, которая лезла без очереди, выслушать лекцию о вреде «покупательства» от пенсионера в потрёпанном пальто и замерзнуть так, что зубы выбивали дробь.

Колбаса «Докторская» была, но по талонам, полкило давали на семью. Двести граммов Лёше в лабораторию, сто себе на бутерброды, остальное на праздник, который когда-нибудь наступит. Кефир взяли последний, пол-литра, с жёлтой этикеткой «Цех молочный № 2». Вера сунула его в сумку-авоську поверх свёртка с колбасой и пошла домой, обгоняя толпу у лотка с хлебом.

Теперь она стояла у плиты, мешала гречку деревянной ложкой с обгоревшей ручкой и думала о муже.

«Уехал, — думала она, — не попрощался толком. Уехал на свой Урал, к этим кристаллам, а я тут сиди, с пузом, с очередями. Руки отморозила, пока колбасу ждала, а он там, небось, чаи гоняет с этими уральскими технологами».

Она села на табурет, привалилась спиной к холодильнику «ЗИЛ». Холодильник урчал и потрескивал, старый, доставшийся от её родителей, с толстой дверцей и инеем на задней стенке. Внутри было пусто. Полка для масла, полка для яиц, морозилка, где лежал свёрток с костями для бульона, и больше ничего.

Вера погладила живот, шестой месяц. Ребёнок шевелился, иногда тихо, иногда толкался ногой, и тогда приходилось останавливаться и ждать, пока пройдёт. Врач в женской консультации на Профсоюзной сказала: «Меньше нервничайте, больше гуляйте».

А гулять некогда, да и негде, да и на что гулять, на голодный желудок?

— Ну, погоди у меня, — сказала она не то мужу, не то ребёнку. — Вернёшься — я тебе устрою.

Она встала, выключила газ под гречкой. Каша была готова, рассыпчатая, но пресная, масла она не положила, так как экономила. Сахар вообще кончился вчера, и талонов до следующей недели не было. Налила себе чаю из эмалированного чайника, подула на блюдце, отхлебнула, чёрный, крепкий, горький, как её жизнь.

Вера поставила кружку на стол, подошла к окну. За окном двор-колодец, типовые пятиэтажки, облезлые скамейки у подъездов. На одной из них сидели бабки, перебирали клюкву, переговаривались. Редкие прохожие спешили по своим делам, кто в магазин, кто на работу. Небо было серым, низким, обещало снег к вечеру.

Вера вздохнула, прижалась лбом к холодному стеклу.

— Лёша, — прошептала она. — Ты хоть бы позвонил, сказал, что живой, а то я тут одна...

Телефон на тумбочке молчал. Он вообще молчал большую часть времени. Да и кто бы ему звонил? Друзей у них было немного, родня в Свердловске, а Лёшины коллеги, люди занятые, не до разговоров.

Вера вернулась к плите, выключила газ под чайником. Гречка остыла, но есть не хотелось. Она села на табурет, обхватила колени руками.

«Как же я устала, — подумала она. — Устала бояться, ждать, быть сильной, когда внутри всё разваливается».

Она снова погладила живот.

— Ты там не бойся, — сказала она ребёнку. — Мама рядом, мама всё выдержит.

Она не плакала, она давно разучилась плакать. Слёзы кончились ещё на первом году, когда Лёша приезжал из командировок на два дня, а потом уезжал на месяц. Она тогда устроила скандал, разбила тарелку, плакала, билась в истерике, а он стоял в прихожей с чемоданом в руке и смотрел на неё усталыми глазами и не сказал ничего. Потому что нечего было сказать.

Вера вздохнула, встала и пошла в комнату. Там неубранная постель, стопка Лёшиных чертежей на столе, раскрытая папка с какими-то формулами. Она не смотрела в неё, не умела читать эти значки, да и секретность не позволяла.

Она легла на диван, укрылась пледом, закрыла глаза.

«Вернётся, — подумала она. — Обязательно вернётся и тогда я его обниму и не отпущу, ни на минуту, хотя бы на день».

Телефон молчал.

Но где-то в Свердловске её муж смотрел на чертежи, спорил с технологами и не знал, что дома его ждут и верят.

Вера открыла глаза, посмотрела на потолок. Потолок был белым, чистым — она сама побелила в прошлом году, когда Лёша был в командировке. Стояла на табуретке, мазала кистью, боялась упасть, не упала.

— Всё будет хорошо, — сказала она громко, в пустоту. — Должно быть хорошо.

И закрыла глаза, через пять минут она уже спала, крепко, тревожно, как спят женщины, которые ждут.

Я не спал почти всю ночь, мы с Гореловым сидели у печи, как у постели больного. Коля принёс асбест, старую огнеупорную ткань, изрезанную, кое-где прожжённую, но ещё годную. Латунные шины сняли с трансформатора, который собирались списывать. Горелов мастерил из них новые контакты, паяльником, канифолью, матом.

— Держи, очкарик, — протянул он мне руку, на ладони лежал кусок кварца. Не кристалл, а так, обломок горной породы, грязно-белый, с прожилками.

— Где взял? — спросил я.

— У геологов выменял, на два ящика тушёнки, они на Урале всё менять могут, кроме жён. — Он усмехнулся. — Режь, тонкими пластинами, обложим печь изнутри.

Я взял ножовку. Кварц - твёрдый, гад, хуже стекла. Пил полчаса, вспотел как мышь. Пластины получались кривыми, но других не было. Горелов кивнул, забрал их, полез внутрь печи через обслуживающий люк.

— Макар Иваныч, — забеспокоился Коля. — Там же не остыло ещё!

— А кто сказал, что я боюсь? — рявкнул Горелов из чрева печи, голос его звучал глухо, как из бочки.

Я сунулся следом. Внутри было темно, жарко, наверное, градусов шестьдесят. Кирпичная кладка, потеки шлака, какие-то штыри. Горелов, сидя на корточках, выкладывал кварцевые пластины вокруг нагревателя, закрепляя их изогнутыми полосками жести.

— Смотри, — сказал он, не оборачиваясь. — Теплоизоляция, кустарщина, конечно, но если это дерьмо не развалится до вечера, кристалл вырастет.

Я вылез наружу. Руки дрожали, от усталости, от нервов, от непонимания, правильно ли мы делаем. В науке нет места кустарщине, но у нас не было выбора.

Коля заварил чай в эмалированной кружке, чёрный, без сахара, густой как смола. Я пил мелкими глотками, смотрел на пламя под печью и думал о Вере. О том, что если сейчас всё сорвётся, я вернусь в Москву ни с чем и она будет права.

Горелов вылез. Волосы его слиплись от пота, на лбу виднелась полоса грязи, он сорвал с себя ватник, бросил на пол.

— Запускаю, — сказал он. — Ну, с богом.

Он крутанул ручку реостата. Трансформатор загудел, глубоко, на низкой ноте, как будто кто-то огромный застонал внутри. Лампы на щите мигнули. Термопара через несколько часов показала 1900, 1950, 2000…

— Ещё пяток, — прошептал Горелов. — Ещё.

Печь дышала жаром. Я чувствовал это даже через асбест и кварц, смотровое окошко светилось алым.

— 2050, — сказал я. — Держится.

— Затравку, — скомандовал Горелов.

Коля подал ему тонкий стержень — затравочный кристалл, выращенный ещё в той, первой, неудачной плавке. Горелов закрепил его в механизме вытягивания, опустил на поверхность расплава. Розовая жижа коснулась затравки и вокруг неё начал, как по волшебству, формироваться монокристалл.

Маленький, прозрачный, растущий прямо на глазах.

— Как бы не пошёл пузырями, — сказал Коля, шмыгая носом.

— Заткнись, — огрызнулся Горелов. — Растёт как по маслу, смотри, очкарик, — он показал мне на окошко. — Это и есть твой метод Чохральского, голая теория ничто, если нет толковых рук.

Я молчал и смотрел, как этот крошечный кусочек будущего оружия вытягивается из расплава, ровно, аккуратно, будто сама природа помогает нам и думал о том, что мы перешли какую-то грань, не человеческую, а тайны мироздания.