Алексей Кукушкин – Советский лазер: Конструктор (страница 10)

Когда кристалл достиг нужной длины, Горелов отключил нагрев, подал команду «медленная вытяжка». Процесс растянулся на часы. Мы сидели у печи, я, Горелов, Коля. Пили чай из алюминиевых кружек, курили, иногда перебрасывались ничего не значащими фразами. Я заметил, что Горелов несколько раз благодарно смотрел на меня, но не говорил ни слова.

А потом, когда пауза затянулась, он вдруг хмыкнул, затянулся и начал, будто про себя, а на самом деле для нас.

— Знаешь, очкарик, кто этот способ придумал? — спросил он, кивнув на печь.

— Чохральский, — ответил я. — Поляк, ещё до войны.

— До какой войны? — усмехнулся Горелов. — До Первой мировой, тысяча девятьсот шестнадцатый год, Ян Чохральский. Поляк. — Он выпустил дым в потолок, щурясь. — Он тогда скорость вытягивания кристалла измерял, вольфрам, растяжка... Но главное он придумал: чтобы монокристалл рос, его надо вытягивать, а не ждать, пока он сам образуется, как карамельку тянешь, понимаешь?

Коля слушал, раскрыв рот, а я кивнул.

— А ты знаешь, что Чохральский умер в пятьдесят третьем? В том самом пятьдесят третьем, когда Сталин? — Горелов ткнул папиросой в мою сторону. — Не дожил до твоего лазера, не узнал, что его метод будет, когда-то, ракеты в космосе сбивать.

Он замолчал, затянулся, посмотрел на печь.

— Я про него прочитал в журнале, — сказал он уже тише. — В «Успехах физических наук», ещё в пятьдесят девятом. Статья такая «Метод выращивания кристаллов», там ещё схема была, карандашом пририсовано и подпись: «вариант наш, СКБ-311», а метод то чужой, поляк придумал, а мы руками делаем, вот так, очкарик.

Он замолчал. Я смотрел на печь, в ней кристалл поднимался из расплава — тонкий, розовый, тёплый.

— Метод Чохральского, — сказал я. — Теперь наш метод.

Горелов усмехнулся, покачал головой.

— Не наш, очкарик, а мировой.

— Но кристалл то наш, — сказал я.

— Кристалл наш, — согласился он, не глядя.

К вечеру кристалл вынули, он был длиной сантиметров пятнадцать, толщиной с палец, прозрачный, без трещин, с идеальным розовым цветом.

— Это он? — спросил Коля, глаза его за очками расширились.

— Это он, — сказал я, взял кристалл в руки, таакой тёплый, гладкий, чуть маслянистый на вид и просвет, идеальный монокристалл. — Макар Иваныч, вы гений!

— А ты не дурак, — усмехнулся Горелов. — Но гений, не я, гений тот, кто придумал этот метод, а я лишь кузнец.

Он почесал затылок, оглядел цех.

— Ладно, очкарик, докладывай в Москву, кристалл есть, дальше твоя работа.

Он отвернулся, достал новую папиросу. Я видел, как дрожат его руки, от усталости, да, но ещё, от волнения, он понимал, как и я, что это только начало, а Чохральский? Чохральский поляк, без него бы не было, но и без нас, уральских кузнецов, тоже. Как говорит Горелов: «Теория ничто, если нет рук».

Я сидел в купе на нижней полке. Поезд мерно покачивало, за окном мелькали уральские леса, чёрные стены сосен и елей, непроглядные, как сама ночь. Над верхними полками тускло горела лампочка под пластмассовым абажуром, жёлтая, вялая, еле живая. Её свет дрожал в такт движению, вырывая из темноты то угол стола, то край чемодана.

Передо мной лежал лабораторный журнал. Потрёпанная тетрадь в коленкоровом переплёте, с засаленными уголками и въевшимися пятнами чернил на полях. Корешок треснул, несколько листов выпадали, я вкладывал их на место, когда переворачивал страницу. Теперь я переписывал всё набело, аккуратным, убористым почерком, почти без помарок. Чистовик для Щукина, для Басова, для ЦК и для истории.

«Кристалл № 1 (опытный образец). Метод Чохральского. Длина 150 мм. Диаметр 12 мм. Чистота 99,98% (визуальная оценка, контрольный замер интерферометром). Примеси хрома стабильны, распределение по объёму монокристалла равномерное, отклонение от оси не более 10 угловых минут. Поверхность оптический класс чистоты, без сколов, без рисок, без пыли. Кристалл пригоден для дальнейшего использования в лазерной установке».

Перо скрипело по бумаге, я проверял каждую цифру, каждую запятую, каждое слово, не для отчётности, а для себя. Чтобы запомнить, вот он, первый. Идеальный, розовый, как заря над цехом, когда мы вынули его из печи.

Коля дремал на верхней полке, подложив под голову свёрнутый ватник. Спал с открытым ртом, тихо посапывая, изредка вздрагивал всем телом, когда поезд проходил стрелки. Рядом, на столике, дымилась в подстаканнике остывшая уже вода, чай мы допили ещё на прошлой станции, а кипятка не дождались.

Я дописал последнюю фразу и откинулся на подушку. Подушка была тощей, набитой чем-то жёстким, похожим на вату или старые тряпки, но сейчас это было не важно. Важно было другое: кристалл был в ящике, в специальной укладке из поролона и бархата, и этот ящик стоял под моей полкой.

Я повернул голову, заглянул вниз. Ящик деревянный, скреплённый железными уголками, с замком и красной сургучной печатью. На крышке надпись от руки: «Осторожно. Оптика. Не кантовать».

Я потрогал его ногой, он стоит на месте и цел. Наверное, это уже паранойя. В купе пахло махоркой, кто-то курил в тамбуре, и дым тянуло через неплотно прикрытую дверь. Ещё чем-то: старыми портянками, кислой капустой из чьего-то узелка и, кажется, надеждой, да, надеждой, она тоже имела запах, горелый порох пополам с озоном.

За окном проплывали уральские леса. Чёрные сосны, чёрные ели, чёрное небо над ними, ни огонька, ни просвета. Только глухая, древняя тьма, сквозь которую поезд резал путь, как лезвие сквозь ткань.

Где-то там, за этими лесами, за горами, за сотнями километров железной дороги, остался Горелов и его печь. Её жар, запах расплавленного кварца, и его хриплый голос: «Теория ничто, если нет рук».

Остался Коля, сейчас он спит наверху, и утром ему снова в цех, снова к печи, снова к этому розовому огню.

Остался новый кристалл. Тот, который я вёз в Москву. Розовый, прозрачный, почти невесомый, в нём не было ни грамма вражды, только свет.

Я закрыл глаза и сразу же увидел Веру.

Она стояла у плиты, на ней был старый халат в цветочек, волосы собраны в пучок на затылке, заколотый двумя шпильками, третья, деревянная, с отколотым кончиком, торчала криво. Она помешивала гречку в эмалированной кастрюле, спиной ко мне. Потом обернулась, хотела что-то сказать, но не сказала, только улыбнулась краешком губ.

В этом её движении, в этом молчании, я вдруг понял с тоскливой ясностью, было всё, и обида, и усталость, и прощение, и любовь, та самая, на которой держится всё.

Поезд качнуло, вагон вздрогнул на стыке, тень от лампы метнулась по стене, я открыл глаза.

В купе было тихо. Только колёса стучали, мерно, бесконечно: «Тер-ра, Тер-ра, Тер-ра».

Я посмотрел на ящик с кристаллом, потом на потолок, где покачивалась лампочка.

— Едем, — сказал я сам себе шёпотом, едем домой и закрыл глаза снова.

Вера теперь не уходила. Она стояла у окна, смотрела на заснеженный двор, держала кружку с чаем и ждала.

Я знал, что она меня не видит, но чувствует и этого было достаточно.

— Ты хоть похудел, — сказала Вера, подавая мне тарелку с борщом.

Она была на шестом месяце, но выглядела уставшей, круги под глазами, волосы нечесаные. В квартире пахло капустой и стиральным порошком.

— Совсем не спал, — ответил я, вгрызаясь в кусок хлеба. — Но дело сделали, кристалл есть.

— Чему ты так радуешься? — она села напротив, положила руки на живот. — Опять уедешь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.