Алексей Кукушкин – Советский лазер: Конструктор (страница 6)

— Поздравляю, денег на командировку дадут?

— Найду.

— Как хочешь, — он пожал плечами и ушёл.

Я остался один. В руке всё ещё дымилась папироса «Беломор», которую я выкурил, пока ждал вызова, затянулся, выпустил дым в форточку.

«Мы выиграли раунд, — подумал я. — Но игра только начинается».

Я затушил папиросу, пошёл в лабораторию, там было тихо. Только осциллограф гудел, как всегда, ровно, монотонно, успокаивающе. Я сел за стол, открыл журнал и начал писать новый план, работ по кристаллам. Теперь надолго, до победы или до конца, но я знал, что мы выиграем, потому что не можем не выиграть.

Разведка и технологии врага

Чтобы не изобретать велосипед, мы «привлекали зарубежный опыт». Так это формулировалось в партийных директивах. Красиво, гладко, идеологически выверенно. «Привлекали». Как будто мы любезно приглашали американцев поделиться секретами, а они, добрые дяди, выкладывали всё на стол. На деле всё было иначе. Слово «шпионаж» не произносилось вслух, но витало в воздухе, спрессованное в сизые клубы табачного дыма, когда мы курили в подсобке, где не было свидетелей. Там, в тесной комнатушке с облупившейся краской и портретом Дзержинского на стене, говорили шёпотом, оглядываясь.

— У них керамика, — сказал мне как-то Бакулин, стряхивая пепел в жестянку из-под гуталина. — А у нас кварц, который гораздо хуже.

— Откуда знаешь?

— Слышал, люди рассказывали.

Он ушёл, а я остался и думал, что керамика дугостойкая, термостойкая. Не мутнеет, не трескается, не взрывается. Если у американцев такие лампы, то они могут стрелять чаще, дольше, мощнее. Мы же на кварцевых «пробирках» после третьего импульса рискуем получить осколками в лицо.

В лаборатории пахло озоном и канифолью. В углу гудел холодильник «ЗИЛ», на столе стояла моя кружка с остывшим кофе «Золотой Лотос», та ещё растворимая дрянь, пахнущая жжёным желудем и сахарной свёклой, но бодрила, без неё не прожить.

В такие минуты, сидя среди осциллографов и ламповых блоков, я чувствовал: мы играем в догонялки и ставки в этой игре, не медали и не премии. Ставки ценою в жизнь, наших и тех, кто будет после.

Потом, через несколько дней, в лабораторию заявился незнакомец.

Он появился без стука, что было странно для нашего режимного заведения. Дверь чуть скрипнула, и я поднял глаза. Мужчина лет сорока пяти, обыкновенный, не выше среднего роста, худощавый, с бледным, почти прозрачным лицом, похожим на промокашку. Одет в штатское, тёмно-синий костюм-тройку, какие носили номенклатурные работники среднего звена. Белая рубашка отглажена, галстук с незатейливым узором. На лацкане красовался значок «Гвардия».

Но сутулый, сильно сутулый, как будто всю жизнь привык втягивать голову в плечи, прятаться и взгляд цепкий, колючий, из-под седых кустистых бровей. Такой взгляд бывает у людей, которые видят больше, чем говорят и говорят только то, что нужно.

— Товарищ Соколов? — спросил он негромко, голос сиплый, прокуренный до хрипоты.

— Да, я слушаю, — отозвался я, вставая. Под халатом — старый пуловер, самовязанный, Вериной работы, серый, из толстой шерсти, с высоким воротом. Тёплый, но колючий. Жена вечно пилила: «Не снимай на людях, в нём дыра под мышкой».

— Пройдёмте в кабинет к вашему начальнику. У меня есть материалы, которые вас заинтересуют.

Тон не терпел возражений.

— Сейчас... халат сниму, — пробормотал я.

— Не надо, — остановил он. — Халат тут не помеха, идёмте.

По дороге я думал, кто он. КГБ? ГРУ? Военная разведка? Внешность неприметная, но за ней чувствовалась сталь. Такие люди не приходят просто так. Значит, случилось что-то серьёзное, что-то, может перевернуть нашу работу.

Щукин сидел за столом, без пиджака, в одной жилетке, нервно накручивал ус. На столе стоял графин с мутной водой и три гранёных стакана. В углу висел портрет Ленина, чуть кривой, потому что гвоздь погнулся.

— Садитесь, — кивнул он на стулья.

Я сел на краешек, положил руки на колени. Полковник, таково было звание незваного гостя, известно кого он хуже, напротив, спину держал прямо, несмотря на сутулость, из портфеля, потертого, дерматинового, с заржавевшим замком, он извлёк плотный конверт из крафт-бумаги.

Развязал тесёмки. Достал фотографии. Они были чёрно-белыми, с зернистой поверхностью, кое-где смазанные. Но всё равно, бьющие по глаза. Качество печати отличное, видно каждую деталь, размер с альбомный лист.

Первое фото — общий план, какая-то выставка. Стенды, рекламные плакаты на английском, светлые костюсы посетителей и в центре находился макет или даже действующий образец. Пульт, металлическая конструкция, замысловатая оптика. Сразу видно, не лабораторная игрушка, серийный вид, дорогой, импортный.

— Это Нью-Йорк, — ровным голосом произнёс полковник, раскладывая фото веером. — Выставка новейших технологий, 1963 год, американцы выставили образец твердотельного лазера, не макет, а действующее устройство.

Щукин кашлянул, полез за папиросами, задымил, я же впился глазами в снимки.

Второе фото — крупный план, блок ламп накачки. Штук восемь, расположенных спиралью вокруг кристалла. Лампы матовые, керамические, не кварцевые, как у нас, не «светлановские» пробирки, а именно керамические, с плотным, белым, словно эмалированным покрытием.

— Смотри, Соколов, — полковник ткнул пальцем в снимок, ноготь жёлтый, загипнотизированный, курит, наверное, как паровоз. — У них керамика, корпус лампы керамический, дугостойкий, не мутнеет, не взрывается, а у вас кварц, обычный кварц, он темнеет, плавится, летит осколками.

Я молчал. В горле пересохло. Конечно, керамика! Почему я сам не додумался? Кварц это же стекло. Оно боится перегрева, имеет внутренние напряжения, а керамика термостойкая, прочная, долговечная. Можно делать лампы чуть ли не с вечным ресурсом.

Если у них такие лампы, они могут стрелять чаще, дольше, мощнее. Мы же на кварцевых «пробирках» после третьего импульса рискуем получить осколками в лицо.

— Откуда снимки? — спросил Щукин, пуская колечко дыма в потолок. — Провокация? Подстава?

— Нет, — качнул головой полковник. — Наш человек работал под прикрытием, как корреспондент, имел аккредитацию, технический допуск. Снимки его, рисковал жизнью. Если бы ФБР раскрыло его, то его ждал электрический стул или пожизненное, но он сделал, для страны, для общего дела.

У меня пробежал холодок по спине, не от сквозняка, в кабинете было душно, а от осознания. Вот оно, то, что остаётся за кадром научных отчётов. Мало выдумать лазер, мало создать кристалл, ужно ещё украсть, простите, «позаимствовать передовой опыт», то, что враг создал раньше и за это люди платят кровью.

— Что ещё? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Полковник покопался в конверте, извлёк ещё три снимка.

На одном узнавалась система охлаждения: медные трубки, радиатор, вентилятор. Мощная, промышленная, а не лабораторная поделка, на другом оптическая схема, многопроходная, со сложной системой зеркал, увеличивающая длину пути луча. Компактно, эффективно, у нас такую ещё не делали. На третьем подпись: «Laser Cavity». Резонатор и конструкция, не просто два параллельных зеркала, как у нас на макете, а целая система юстировки с микрометрическими винтами и термостабилизацией.

— Это не игрушки, — прошептал я. — Это уже промышленный образец, они, может, через год-два начнут ставить такое на вооружение.

— Поэтому мы здесь, — сказал полковник, убирая снимки обратно в конверт. — Задача: скопировать их решения, не буквально, конечно, адаптировать под наши реалии, под наши материалы, но принципы... американец хреново, но работает, надо понять, что у них получилось, и сделать лучше, или хотя бы не хуже.

— Копировать, значит, — вырвалось у меня, я не скрывал горечи. Для души это было погано, чувствовать себя учеником, догоняющим, изобретать велосипед, когда у врага уже веломобиль.

— Не копировать, — жёстко поправил меня полковник. — Заимствовать, анализировать, учиться у врага, как на фронте и в бою, но только для того, чтобы превзойти. Понимаете разницу, товарищ Соколов?

Я кивнул, разница была в том, как это называлось в рапортах и как ощущалось внутри.

Щукин затушил папиросу в пепельнице, жестяной банке из-под гуталина.

— Так, Соколов. Слушай боевое задание, поедешь на Урал, в СКБ-311. Будешь работать с их технологами, надо организовать выпуск керамических ламп-вспышек, хоть через госзаказ, хоть через военную приёмку. Задание понял?

— Понял, — ответил я.

— Вопросы есть?

— Есть, — сказал я и посмотрел на полковника. — А как звали нашего человека? Того, кто снимки сделал?

Полковник помолчал, посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Не надо, Соколов, — тихо сказал он. — Имя его тебе ничего не скажет, а спросил, уже нашёл, не мучай себя.

Он поднялся, застегнул пиджак на все пуговицы и взял портфель.

— Будет что-то новое — я приду, работайте.

И вышел, бесшумно, словно его и не было, только запах дешёвого одеколона «Шипр» остался в воздухе, резкий, дешёвый, въедливый.

«Сегодня мне показали фотографии американского лазера. Керамические лампы, многопроходная оптика, система юстировки. Такое впечатление, что они живут в будущем, а мы в прошлом.

Полковник сказал: "Заимствовать". Я понимаю, что надо, но на душе мерзко. Как будто воруешь у соседа, потому что свои инструменты сломались.