Алексей Кукушкин – Советский лазер: Конструктор (страница 5)

— И чего ж ты там написал? — спросил уже спокойнее, хотя внутри всё кипело. — Письмо Деду Морозу с просьбой подарить стране чудо-кристалл?

Соколов наконец поднял голову, глаза красные, усталые, но в них странный свет. Тот самый, который Бакулин видел у игроков в «очко» на первомайских гулянках: когда уже всё поставлено, и остаётся только ждать, выпадет твоё число или нет.

— Хуже, — ответил Соколов. Голос хриплый, не курил, устал. — Написал правду. Что наши старые кристаллы никуда не годятся, что монокристалла нет, качество на нуле. Что без керамики нам не догнать американцев даже через пять пятилеток. Попросил выделить ресурсы на новую лабораторию. В СКБ-311.

Бакулин затянулся, выпустил дым в вытяжку. Та еле тянула, дым повис в воздухе, смешиваясь с запахом мастики. Он закивал медленно, будто размышляя, стоит ли вообще продолжать этот разговор.

— И как ты это назвал? — спросил он. — Конструктивные предложения или паническая записка?

— Неважно, — отрезал Соколов. Но Бакулин знал: важно. Очень важно. Для бумаг одно, для начальства другое, для истории третье, а Соколов выбрал самое опасное: правду.

— Тебе неважно, — согласился Бакулин. — Начальству важно. Они там каждое слово разбирают. Под микроскопом и каждое твоё «не годятся» они прочтут как «руководство дураки», ты это понимаешь?

Соколов пожал плечами, жёстко, по-солдатски. Хотя от армии он откосил по учёбе, но в этом движении было что-то от тех, кто не прятался и не прячется.

— И что мне за это будет? — спросил он бесцветным голосом.

Бакулин хмыкнул, подумал: «Ну ты даёшь. Сам написал, сам не знаешь».

— Может, вызовут на ковёр. Распекать будут, партбилет на стол выкладвать — ты, кстати, его вообще с собой таскаешь или «где-то потерял»? — очки сползли, он поправил их снова, - а может, похвалят, если повезёт.

— А может, выгонят, — закончил равнодушно Соколов, как будто речь шла не о его судьбе, а о погоде на завтра.

Бакулин тяжело вздохнул, устало, по-родственному. Дома его ждала дочь-первоклассница, ипотека и жена, которая второй месяц клянчила пальто, а тут Соколов, который ставит на кон всё.

— Рисковый ты, Соколов, — сказал он. — Как картёжник, поставил на зеро и ждёшь, когда крупье шарик бросит. — Он затушил папиросу о край ведра — та уже почти догорела, но он всё равно прижал её с силой. — А я бы на твоём месте так не рисковал, у меня дочь растет, жене пальто надо, а ты? Что у тебя?

— А кто бы рисковал? — Соколов встал. Голос стал тише, но в нём появилась сталь — такая, от которой Бакулин невольно отступил на полшага. — Начальство боится план сорвать. Ревзин боится премию потерять. Щукин боится, что его вызовут в ЦК и спросят: «А почему инженеры за вас думают?», а я ничего не боюсь, потому что терять уже нечего.

Бакулин промолчал, он смотрел на Соколова и понимал: этот не сдастся. Не потому, что дурак, потому что упёртый, а упёртые иногда выигрывают, не всегда, но иногда.

— А Вера? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Жена? Дом?

Соколов отвернулся. Бакулин увидел, как дрогнуло его лицо, на секунду, на долю мгновения и понял, вот оно. Та самая трещина, через которую просачивается страх, не за себя, а за неё. За ту, что ждёт дома, гладит рубашки и не спрашивает, почему муж пропадает по ночам.

— Вера поймёт, — сказал Соколов, уже без прежней уверенности — но всё ещё твёрдо. — Она у меня... терпеливая. Дом наживём, а время упустим, не вернём.

Он повернулся и вышел. Дверь хлопнула, негромко, как-то обречённо, из коридора потянуло сквозняком с запахом мастики и утренней уборки. Кто-то мыл полы, не жалея воды.

Бакулин остался один. Его папироса давно догорела, только почерневший фильтр торчал между пальцев. Он выбросил его в ведро, взял с подоконника кружку с холодным кофе, пригубил, поморщился.

— Терпеливая, — повторил он в пустоту. — А невестка? Тоже терпеливая?

Он поставил кружку на подоконник, зачем-то поправил портрет Дзержинского, тот всё равно остался кривым. Потом побрёл обратно в лабораторию, оставляя за собой запах дыма и недосказанных слов. Делать вид, что всё под контролем, а оно не было под контролем, никогда не было.

Вера сидела на кухне, смотрела на пустую тарелку мужа и гладила живот. Шестой месяц. Ребёнок шевелился, иногда толкался ногой, и тогда Вера улыбалась, невольно, даже когда была сердита.

— Дурак, — сказала она тихо в пустоту. — Пропадает там, в своём ФИАНе, ночей не спит, уже почти не ест, а туда же, в ЦК лезет.

Она встала, подошла к плите, помешала борщ. На плите стояла кастрюля, старая, эмалированная, с отбитым краем. Борщ был постным, на костях не хватало талонов, но она старалась сделать вкусно.

— Мальчишка, — продолжила она. — А туда же, правду-матку режет, нашёлся борец.

Она выключила газ, села на табурет.

— Но любила бы я его таким? Вечным героем? Или тихим, домашним, который к талонам прилагается? Не знаю.

Вера вздохнула, достала из шкафа початую бутылку «Столичной» — для гостей, которые всё не приезжали. Налила полстакана. Выпила, не поморщилась.

— Хоть бы у тебя всё получилось, Лёша, — сказала она. — Хоть бы не зря.

Потом убрала бутылку, накрыла борщ крышкой и пошла ждать, она умела ждать, и ждала.

— Макар Иваныч, — студент-практикант Коля, молодой, в очках, протянул ему журнал. — Вот, тут запись, из Москвы пришло. Требуют ваше заключение по кристаллам.

Горелов взял журнал, прочитал. Лицо его оставалось непроницаемым, но внутри всё кипело, из Москвы, опять, эти московские теоретики вечно лезут со своими формулами, а тонкую работу оставляют уральским мужикам. Им бы только приказать да сроки спустить, а как это сделать, не их забота.

— Чего они хотят? — спросил он.

— Новую технологию, метод Чохральского.

— Чох… чего? — Горелов чертыхнулся. — Был у нас такой метод, не работает.

— А они говорят, что если переделать печи и повысить чистоту шихты, то заработает.

Горелов отложил журнал. Перед глазами стояли печи, старые, разбитые, которые не держат температуру. Печи, которые топили углём, а теперь должны были работать на электричестве, которого нет в достатке.

— Переделать печи, — повторил он. — Повысить чистоту, а денег кто даст?

— Москва, наверное.

— Москва, — усмехнулся Горелов. — Москва обещает, а мы делаем.

Он встал, подошёл к окну. За окном виднелся заводской двор, заваленный снегом. Где-то за горизонтом живет, этот самый Соколов, который строчит записки в ЦК.

«Поговорим, — подумал Горелов. — Когда приедет».

Он вернулся к столу, взял ручку и начал писать ответ.

«Технологическая группа СКБ-311 готова приступить к созданию монокристаллов рубина методом Чохральского при условии выделения дополнительных ресурсов: новые печи, высокочистые реактивы, профильное оборудование. Подпись: Горелов М.И., главный инженер».

В Москву, товарищу Соколову. Пусть знает, что на Урале тоже лёжа работать не привыкли.

— Соколов, зайди, — голос Щукина был подчёркнуто спокоен.

Я зашёл. В кабинете, кроме Щукина, сидели двое: полковник из «Комитета» — сутулый, с цепким взглядом — и сам Басов. Легенда, бог квантовой электроники, который сейчас смотрел на меня как на забавного щенка.

Щукин положил перед собой мой конверт.

— Соколов, это ты написал в ЦК?

— Я, — ответил я, чувствуя, как пересыхает во рту.

— Молодец, — неожиданно сказал Басов и постучал авторучкой «Союз» по столу. — Хороший слог, толково, по делу.

Щукин подавился словами.

— Николай Геннадьевич, но как же…

— А так, — Басов повернулся к нему. — Кристаллы у нас дерьмо, да я сказал, собачье дерьмо, а не рубин и если этот молодой специалист, — он кивнул в мою сторону, — смог достучаться до ЦК, значит, у него есть зубы, а нам нужны люди с зубами, Иван Ильич, а не подхалимы.

Щукин покраснел, но промолчал. Басов встал, подошёл ко мне.

— Соколов, — сказал он негромко. — Я распоряжусь, чтобы вас включили в технологическую группу при СКБ-311. Поедете на Урал, будете учиться выращивать кристаллы. Это не ФИАН, это производство, там грязно, жарко, муторно, но иначе не получится, вы готовы?

— Готов, — ответил я, хотя внутри всё дрожало.

— И ещё, — Басов усмехнулся. — На будущее: пишите записки, но сначала показывайте мне, а то ещё достукаетесь.

Он вышел, Щукин проводил его взглядом, полным смеси уважения и глухой злобы, потом повернулся ко мне.

— Иди, Соколов, — сказал он устало. — Работай и больше не позорь институт.

Я вышел, в коридоре меня ждал Ревзин.

— Ну что, герой? — спросил он с усмешкой.

— На Урал еду, кристаллы растить.