Алексей Кукушкин – Советский лазер: Конструктор (страница 4)
Коля развёл руками.
— Начальство приказало, работай с тем, что есть. Кварц в стране закончился, на импорт надежды нет.
Я ничего не ответил, а взял осколок, повертел в руках. Гладкий, не гранёный, без намёка на юстировку. Его можно было бы отполировать, до оптического класса чистоты, но трещины внутри уже не убрать. Они останутся навсегда, как шрамы на сердце и каждый импульс лазера будет их расширять, пока кристалл не рассыплется в пыль.
Но пока я просто записал в журнал:
«Доставлен образец нового рубина. Происхождение: СКБ-311. Оценка качества: неудовлетворительная. Рекомендация, продолжить поиск альтернативных технологий».
Потом я вздохнул и обречённо сказал:
— Ладно. Ставь в макет. Посмотрим, что из этого выйдет.
«Собрал схему на столе. Оправу для кристалла сделал из дюраля, подогнал на напильнике, благо деталь простая. Лампу взял новую, со «Светланы», поставил в фокус отражателя. Конденсаторы у меня старые, военные. Но заряжаются исправно.
Страшно, не от напряжения, а от неопределённости. Что, если и этот треснет? Что, если все наши усилия зря?
Нет, я не имею права так думать, надо верить. Вера вон верит, ждёт, гладит рубашки, а я сижу здесь и трушу, как то нехорошо.
Завтра новый пуск, если повезёт, то получим генерацию, а если нет, то попробуем ещё. Пока не получится, у нас нет другого пути.»
Я вставил несчастный «булыжник» в макет. Закрепил в оправу из дюраля, подвёл контакты к лампе-вспышке новой, со «Светланы», которую привёз сам, пожертвовав банкой венгерской тушёнки и бутылкой «Столичной» для дяди Коли.
— Ну, давай, родимый, — прошептал я, заряжая конденсаторы до тысячи вольт.
Напряжение стабильно. Амперметр показывает норму. Шкала дрожит на зелёной отметке. Я надел защитные очки поверх своих, старые, тонированные, с царапинами на стёклах, взял ключ дистанционного пуска.
В коридоре было тихо, только вентиляция гудела монотонно.
— Пуск, — сказал я сам себе и нажал кнопку.
Вспышка. Яркая, болезненная, прожигающая сетчатку даже через два слоя оптики. Вспышка и тишина и больше ничего.
Кристалл не засветился. Луч не вышел. Лампу как будто подменили, она даже не успела накалиться как следует. Я проверил, конденсаторы разряжены. Напряжение ушло в ноль.
— ...твою мать, — выдохнул я, откидывая очки на лоб.
Я полез в макет, открутил оправу и вытащил кристалл.
Он был тёплым, но не от излучения, а от нагрева лампой и главное, он был треснут. Прямо посередине, вдоль оптической оси, шла тоненькая, как волос, трещина и ещё одна поперек, будто ставя крест на всем проекте, и внутри, в мутной глубине, появились новые очаги помутнения, похожие на синяки на фрукте.
— Кристалл убит, — констатировал Коля, глядя через плечо. — Тепловой удар и лампу жалко, она теперь тоже не жилец.
Я выкинул осколок в железное ведро для мусора, он звякнул о пустые консервные банки и грязную ветошь. Звук был похож на звон разбитой надежды.
— Всё, — сказал я. — Приехали.
— Не приехали, — возразил Коля. — Приехали когда не будет денег на новые лампы.
— А они будут?
— Конечно!
Он похлопал меня по плечу и ушёл. Я остался один, сел на шаткий табурет, с подвязанной проволокой ножкой. Он жалобно скрипнул под моим весом, и этот скрип показался мне издевательством.
— Отпуск, — сказал я вслух. — Надо брать отпуск, на две недели, уехать к чёрту на рога, в Крым, как Коля.
И тут же понял, что нет, не уеду, потому что если я уеду, всё остановится, а у нас нет времени на остановки. Американцы уже запустили свой лазер. Мы нет, а если мы не сделаем, то сделают они.
Я подошёл к электроплитке. На ней стояла эмалированная кружка с гречневой вчерашней кашей, забытой, превратившейся в склизкую массу. Электроплитка была старая, спиральная, с отбитой эмалью. Я включил её, подогрел кашу, размешал алюминиевой ложкой, с которой облезло покрытие. Потом сел и, не чувствуя вкуса, съел всё до последней ложки.
Потом взял чистый лист бумаги и начал писать.
Я писал не отчёт, не докладную, писал формулу, нет, не математическую, а технологическую:
«Нам нужен не просто рубин, нам нужен монокристалл, чистота — 99,99%. Ориентация кристаллографической оси, строго вдоль оси стержня. Допуск по углу не более 10 угловых минут, с поверхностью в оптический класс чистоты. Без рисок, без царапин, без пыли. Кристалл должен быть выращен методом Чохральского, то есть вытягиванием из расплава. Затравка идеальный монокристалл. Скорость вытягивания, не более 2–3 мм в минуту. Температура в печи стабильной до сотых долей градуса».
Я писал и писал, строчка за строчкой, лист за листом, карандаш «Кохинор» оставлял на серой бумаге глубокий, жирный след. Рука устала, но я не останавливался. В голове стоял звон. Как будто кто-то внутри меня кричал: «Без химиков-технологов мы сдохнем, Соколов, слышишь, сдохнем. Теоретик без практика мертвец. Физик без технолога, это ничто».
Я дописал и еречитал. Взял чистый лист бумаги из пачки «Снегурочка», которую экономил для важных писем. Аккуратным почерком, почти каллиграфическим, Вера научила: «Пиши разборчиво, а то дураком прослывёшь» — переписал свои тезисы.
А потом сел и написал записку в ЦК. Звучит дико, да? Молодой инженер, без году неделя из института, козырнул в Центральный Комитет. Но я рассуждал просто, если мы не создадим оружие на новых физических принципах, это сделают американцы. Если мы не крикнем на весь мир о наших проблемах, никто не шевельнёт пальцем. Бумага, поданная по инстанциям, будет лежать месяцами, оседая в канцелярских столах, а записка на самый верх, сработает как детонатор. Коротко, жёстко, без бюрократических экивоков.
Я писал:
«Уважаемые товарищи! Имеющиеся у нас кристаллы рубина не пригодны для использования в лазерных установках. Их низкое качество влечёт за собой потери энергии, перегрев и разрушение активного элемента. Для создания отечественного лазерного оружия необходимо срочно организовать производство монокристаллов рубина с чистотой не менее 99,99% методом Чохральского. Прошу рассмотреть вопрос о выделении ресурсов и создании специализированной лаборатории при СКБ-311. Инженер ФИАНа Соколов А.П."
Нагло? Нагло. Рискованно? Смертельно. За такие записки могли и по партийной линии выговор влепить, и из института вышибить, если бы у начальства было плохое настроение. Да и просто дураком могли счесть, мальчишка, туда же, в ЦК лезет, не в очереди за колбасой стоять.
Но я рассудил иначе, синица в руках у нас уже есть, жалкая, треснувшая синица, которая ни на что не годна, а журавль — монокристалл, был в небе, и я хотел его достать, не для себя, а для дела, для СССР.
Я запечатал записку в конверт. Написал адрес: «Москва, Старая площадь, ЦК КПСС».
Без фамилии, без отчества. Глупо, конечно, как письмо Деду Морозу на почту, но я знал, через нашу партийную ячейку их передадут. У тёти Клавы есть нужные связи. Главное, чтобы перехватили на полпути и заинтересовались.
Утром я отдал конверт секретарю партбюро ФИАНа - тёте Клаве, грузной женщине с усиками, вечно в чёрном платье, пахнущем щами и борщом. Она взяла конверт, посмотрела на меня поверх очков, прищурилась.
— Соколов, ты чего мутишь? Это тебе не стенгазету рисовать.
— Тётя Клава, отправьте, пожалуйста, — твёрдо сказал я. — Для дела надо.
Она вздохнула, сунула конверт в объёмистую сумку-авоську и ушла, на ходу проворчав что-то про «молодых да ранних».
Подсобка на пятом этаже, которую в институте называли «курилкой». Тесная комната без окон, с вытяжкой, которая почти не работала. Облупившаяся масляная краска на стенах, портрет Дзержинского висит криво — кто-то задел плечом, так и не поправили. Единственная лампочка под потолком светит тускло, в полумраке лица кажутся серыми, будто высеченными из того же бетона, что и стены.
В углу стояло жестяное ведро вместо пепельницы, наполненное наполовину. В воздухе висел густой сизый дым, смешанный с запахом дешёвого табака «Беломор» и растворимого кофе. На подоконнике две кружки с засохшими коричневыми разводами, кто-то не допил, бросил.
Бакулин стоял у стены, прислонившись плечом к выступлению вентиляционной шахты. Свитер у него был вечно взлохмаченный, с продранным локтем, жена зашивала, но нитки не того цвета, и заплатка вылезала. Окурок «Беломора» прилип к нижней губе, дым щипал глаза, он щурился, но не отводил взгляда.
Соколов сидел на подоконнике, вернее, не сидел, а полулежал, опершись спиной о косяк. Халат накинут на плечи, под ним мятая рубашка с расстёгнутым воротом, щетина на лице давно переросла состояние «небрежности» и превратилась в «наплевать».
Бакулин стряхнул пепел. Окурок упал в ведро, зашипел, но Бакулин не заметил или сделал вид.
— Соколов, ты чего такой взмыленный? — спросил он, не меняя позы. Голос безразличный, но глаза цепкие, изучающие. Он уже всё понял, ещё до ответа. Соколов не просто взмыленный. У него взгляд человека, который уже сделал что-то, чего не исправить, или, что гораздо страшнее то, что не станут хвалить, даже если получится.
Соколов не поднял головы. Смотрел в кружку, где давно остыла чёрная, как дёготь, жижа.
— В ЦК написал.
Бакулин присвистнул негромко, одними губами. Отодвинулся от стены, поправил очки, вечно сползали на кончик носа. Жест привычный, почти нервный.
— Охренеть, — сказал он. Помолчал. В голове пронеслось: «Мог бы по этапу отправиться, мог бы и до звезды дослужиться, а сам выбрал самый дурацкий путь, правду резать в глаза тем, кто привык к докладам».