Алексей Кукушкин – Советский лазер: Конструктор (страница 3)
Лампы привёз, а кристалл треснул. Снова, опять, в третий раз.
Ревзин, мой начальник, заглянул в лабораторию, посмотрел на осколки в ведре.
— Не вышло, Соколов?
— Не вышло.
— А ты говорил, «сделаем, опередим»...
— Сделаем, — ответил я. — Не сразу, но сделаем.
— Время, Соколов, оно не ждёт.
Он ушёл, а я остался, включил осциллограф, чтобы посмотреть осциллограмму напряжения на конденсаторах. Зелёный луч заметался по экрану, вычерчивая знакомые зубцы. Пик был, но маловат, не хватало энергии, не хватало времени. Но больше всего не хватало мощности считать всё это не на коленке, а нормально, на хорошей ЭВМ.
Без мощных вычислительных машин рассчитывать оптику лазера было нечем. Эмвэдэшники считали на логарифмических линейках, а для трёхмерной трассировки лучей нужны были миллионы операций.
В Институте прикладной математики на Миусской площади стояла М-20. Её создал сам академик Лебедев. Гордость советской вычислительной техники. Машина занимала зал метров двести: шкафы с лампами, платы, жгуты проводов. Основа элементной базы в полторы тысячи электронных ламп, как в радиоприёмнике, только в сто раз больше. Память на ферритовых кольцах, это 4096 слов по 45 разрядов. Производительность в 20 тысяч операций в секунду
Смешно по нынешним временам, а тогда предел мечтаний.
Мы получали машинное время по лимитам, как масло в военные годы. Два часа в неделю, с трёх до пяти утра. Я приезжал в ИПМ затемно, с пачкой перфокарт, стопка картона толщиной в палец, каждый лист с пробитыми дырочками. Алгоритм на Фортране, я его писал неделями, отлаживал на листочке.
Машина гудела, мигала лампочками, перфокарты шуршали. Стояла в центре зала, семь шкафов, каждый высотой под потолок. За ними располагались магнитные барабаны, они же «винчестеры» тех лет. Три штуки, по 4096 слов каждый и ещё магнитные ленты, бобины с плёнкой, как в кинопроекторе, только для данных.
Дима из машинного зала — оператор, молодой парень с бородкой посмотрел на мою стопку.
— Много?
— Надо.
— Ну давай, — он загрузил перфокарты в считыватель. — Поехали.
Машина защёлкала, быстро, часто, как пулемёт, считает, я смотрел на лампочки индикации, на бегущие огоньки, процессор выполнял мои команды, сложение за 28 микросекунд, умножение за 70.
— Держи, — Дима вытащил распечатку, цифры, миллионы цифр. Я пробежал глазами, нашёл нужные строки.
— Есть, — сказал я. — Сошлось.
— Поздравляю.
Я упаковал распечатку в папку, поблагодарил и ушёл. На улице светало. Москва просыпалась. Троллейбусы побежали по Ленинскому, а в моей голове уже крутились новые уравнения, новые расчёты. Только посчитать их опять будет не на чем. Если повезёт, то дадут ещё два часа, если нет, то логарифмическая линейка, старая, с потёртой шкалой.
Спал я урывками. Часто прямо в лаборатории, на старом топчане, которым пользовались студенты-дипломники. Воняло от него машинным маслом, пылью и перегаром, кто-то отмечал защиту прямо на рабочем месте. Но выбирать не приходилось. Домой я приходил только переодеться и поесть. Вера ругалась, но я не слышал, в ушах всё ещё гудела М-20.
Вера уже смирилась и перестала ругаться. Только иногда, когда я приходил под утро, садилась на кухне, наливала чай и смотрела на меня долгим, усталым взглядом.
— Лёша, — спрашивала она, — ты вообще счастлив?
— Счастлив, — отвечал я, хотя сам не знал, правда ли это.
Счастье — это когда луч пробивает металл? Или когда жена улыбается? Или когда начальник хлопает по плечу и говорит «молодец»?
Я не знал ответа, а знал только формулы, их точность, их красоту и безжалостность. Формула Эйнштейна. E = h × ν. Энергия равна постоянной Планка, умноженной на частоту. Мы перевернули эту формулу, мы заставили частоту работать на нас или против нас.
Тогда я ещё не знал.
Я просто стоял у пульта, смотрел на осциллограф и ждал, когда же этот проклятый кристалл засветится.
Ночь. Тишина. Только осциллограф С1-19 гудит трансформатором, да лампы дневного света мигают. Арочные окна лаборатории выходят во двор ФИАНа, там тополя шумят. За стеклом чёрная синева, набухшая перед рассветом.
Я один, в железном шкафу лежат мои сокровища: шесть новых ламп-вспышек, два кристалла рубина, один получше, другой похуже и дефицитные конденсаторы, сворованные с военной базы по блату через нашего шефа.
Я собираю схему. Ставлю кристалл в фокусе лампы. Заряжаю батарею конденсаторов. Руки дрожат от усталости и кофеина.
— Ну, давай, родимый, — шепчу я, глядя на зеленоватую шкалу гальванометра.
Напряжение поднимается. 500 вольт… 800… 1200…
И тут в коридоре раздались шаги!
Я замираю, ключ зажигания на щите управления держу наготове. Если кто-то из КГБ или комендант с проверкой, то я успею сбросить заряд. Таиться в «режимке» не запрещено, но лишние вопросы… Кому они нужны?
Шаги затихают. Уборщица, мать её, тётя Паша, в сером халате, с ведром, наверное, драит сортир.
Я выдыхаю и нажимаю кнопку «Пуск».
Зеркала слегка вибрируют. Подается разряд. Короткая, ослепительная вспышка! Раскалённая плазма разрывает воздух внутри колбы лампы-вспышки. Кристалл рубина отвечает: узкий, дрожащий, тревожный лучик лазера, слабый, как лазерная указка, но пронзающий темноту лаборатории.
Луч идёт на мишень, маленький кусочек дюралевой пластинки.
Он прожёг её насквозь! Края оплавлены.
Я откидываюсь на спинку стула, советского, деревянного, точеного. Спинка неудобная, но я не чувствую дискомфорта. Я смотрю на аккуратное отверстие в металле и понимаю, что это лишь начало.
За окном начинает светать, из чёрной синевы небо превращается в сизое, а потом в блекло-розовое. Слышно, как внизу, на проходной, заступает ночная смена вахтёров. Слышен их говорок, звон ключей.
Я подхожу к раковине. Умываюсь ледяной водой из-под крана. Нажимаю педалью на чёрную резиновую грушу, оттуда с шипением вылетает струя воды. Вода отдаёт железом и хлоркой, но освежает. В зеркале моё молодое лицо, но глаза уже старые, с красными прожилками, как у человека, который видел слишком много бессонных ночей.
— Ну что, Лёша, — говорю я своему отражению. — Доволен? Дал пинка истории?
В нос ударил запах озона, как запах победы, так мне казалось тогда и запах проигрыша. Потому что через час придёт ревнивый начальник, увидит дырку в дюрали и скажет: «А кто разрешал штатную мишень портить? Вычту из премии».
Чудак, он не понимал, что мы только что пустили первую стрелу из будущего.
Я выключил осциллограф, спрятал кристаллы в сейф, записал показания в потрёпанный лабораторный журнал, клеенчатая обложка, листы в клеточку, въевшиеся пятна чернил.
«Установка А-1 (макет). Режим: накопление 1500 В. Разряд. Получена генерация. Выходная энергия ориентировочно 0,1 Дж (оценка на глаз). Зафиксирован пропал дюрали толщиной 0,5 мм.»
Я сел писать отчёт для Басова, бумага заскрипела под пишущей машинкой. «Любава», старая развалина, заедала литера «а», но я знал, как её «лечить», надо было лишь дунуть в рычажок.
И вдруг я задумался, а что, если эти игрушки действительно пойдут в серию? Не макеты, а боевые системы? Если моя «Терра» когда-нибудь заработает, что произойдёт? Будет ли это граница, которую никто не перейдёт? Или… новая гонка? Гонка, которую мы, может быть, не выиграем, а просто купим себе кусочек времени?
Тогда я ещё не знал, какой груз ляжет на плечи. Я просто радовался дырочке в дюралюминии. Обычный уставший советский инженер, который за завтраком доест вчерашние макароны с котлетой, купленной по талонам у распределителя.
Я выглянул в окно, по Ленинскому проспекту уже бежали троллейбусы, синие с красной полосой, дребезжащие, как телеги. Люди спешили на работу. Кто-то в гастроном, кто-то на завод, кто-то в свои институты делать будущее.
А я открыл форточку, ворвался свежий воздух с запахом бензина и утренней московской прохлады.
В лаборатории стало тихо. Только память об алой вспышке стояла перед глазами и в ушах звенело: E = h × ν.
Мы перевернули эту формулу. Мы заставили частоту работать на нас. Или против нас.
Тогда я ещё не знал, а просто верил, а вера, она сильнее формул. Потому что без неё никакая наука не сдвинется с места.
Рождение Кристалла
Однажды в лабораторию привезли большой «рубин», это был даже не кристалл, а так, розовый осколок, будто выбитый из советской хрустальной люстры. Он лежал в картонной коробке из-под кинескопа, переложенный ватой и смятой газетой «Правда» за прошлый месяц. Размером с мой кулак, мутный, как молочный кисель, с трещинами внутри и мутными прожилками, похожими на застывший жир.
— Вот, Соколов, любуйся, — сказал лаборант Коля Бакулин, ставя коробку на мой верстак. Руки у него были в мазуте, под ногтями чернота. Физик-теоретик, а выглядит как слесарь, у нас так было принято, кто не боится запачкаться, тот и двигает науку. — Вырастили на Урале, в СКБ-311, говорят, три месяца печь гоняли, а получилось... это.
Я взял новый камень в руки, тяжёлый, тёплый, как будто стеклянный на ощупь. Внутри как будто застыл туман, и в этом тумане угадывались посторонние включения, тёмные точки, похожие на шрамы. Рубин должен быть прозрачным, как слеза, чтобы луч проходил сквозь него без потерь, а этот годен разве что на подшипник для часов, да и то из паршивых.
— А где чистота? — спросил я, хотя ответ знал заранее. — Где монокристалл? Это же поликристаллическая каша! Накачка его порвёт на первом же импульсе.