Алексей Кукушкин – Советский лазер: Конструктор (страница 2)

Басов был щупленький, с залысинами, вечно в застиранной серой рубашке с коротким рукавом, говорил тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово врезалось в память. Прохоров, наоборот, грузный, с окладистой бородой, больше похожий на деревенского попа, чем на физика, любил громкие фразы и мог разнести в пух и прах любой отчёт одним движением брови.

Они спорили постоянно. О методах накачки, о квантовых переходах, о том, ставить ли зеркала прямо на кристалл или выносить их на оптическую скамью. Иногда я засиживался допоздна, прячась за осциллографом, и слушал их перепалки, это была школа высшего пилотажа.

Когда до нас дошли слухи, что американец Теодор Мейман в Калифорнии запустил рубиновый лазер, по коридорам ФИАНа прокатилась волна скептического хохота.

«И А-ме-ри-ка нас догоня-а-ет», — протянул кто-то из коридора, перевирая известную песню на новый лад.

Старший научный сотрудник, седой, грузный мужик, всю войну просидевший в эвакуации, громыхнул папкой по подоконнику:

— Игрушка, Соколов, не горячись. Мощность смешная, коэффициент полезного действия, как у утюга. Миллиджоули на импульс. Бритву прожечь и всё, глазом моргнуть не успеешь, а конденсаторы уже сели.

Лаборанты покатывались со смеху, кто-то принёс номер западного научного журнала, где Мейман позировал со своим рубиновым стержнем, похожим на дорогую авторучку, а на обложке красовалась подпись: «Луч смерти».

— Смерть комарам, не больше, — пошутил мой непосредственный руководитель, кандидат наук Ревзин, затягиваясь «Беломором». — Ты, Соколов, лучше подумай, как нам конденсаторы к серийной установке подобрать. Американцы треплются, а нам план спускать будут. Завтра придёт разнарядка, сделайте лазер к обеду.

Я молчал и видел другое, как сквозь рябь машинописных отчётов и оптических схем я видел луч. Не точку, не тепловое пятно, а именно луч. Алый, пульсирующий, тонкий, как игла. Он вгрызался в стальное лезвие бритвы, которое мы подвешивали на шёлковых нитях в кювете. Лезвие нагревалось, краснело, а потом... плыло. Оплывало оловянной каплей, это был не «утюг». Это был прообраз, игрушка сегодня превратится в оружие завтра.

Так всегда бывает, рентгеновская трубка была игрушкой, пока не стала основой медицины. Электричество лишь забавой, пока не осветило города. Я видел будущее, и будущее это было кроваво-алым.

«Сегодня смотрел на осциллограмму импульса. Форма правильная, почти прямоугольная. Значит, конденсаторы работают, лампы не врут. Но энергии всё равно мало. 0,1 джоуля, это не мегаватт. Мы не пробьём даже жестяную банку на сто метров, а надо броню или спутники в космосе.

Странное чувство: когда луч зажёгся, я не обрадовался, а испугался. Потому что понял, мы переступаем порог. Дальше будет только страшнее и интереснее, опаснее, но отступать уже поздно.

Вера спит. Рядом с ней на стуле, висит моя чистая, поглаженная рубашка. Она ждёт, что я вернусь домой не в три ночи, а я сижу здесь и пишу дневник. Потому что не могу уснуть. Перед глазами стоит эта вспышка и дырка в дюрале, маленькая, оплавленная. Бог ты мой, что мы делаем?»

— Ты опять ночевал в этом своём склепе? — накидывалась Вера, едва я переступал порог нашей хрущёвки, скидывая болоньевые сапоги. От неё пахло борщом и стиральным порошком. — Лёша, у тебя под глазами синяки, это не работа, а каторга.

— Вера, ладно тебе, — отмахивался я, хватая с плиты кружку с остывшим чаем. — Скоро конденсаторы придут, новые, отработаем режим и всё наладится.

— Ты так говоришь уже полгода! — грохнула она кастрюлей. — У грузчика в гастрономе зарплата, между прочим, сто двадцать рублей, как у тебя, инженера! И гулять ему сегодня некуда, хоть деньги есть, а ты пропадаешь, и за квартиру платить нечем.

Она была права, грузчик Миша из «Елисеевского» — царства зернистой икры, копчёных осетров и коньяков, которые мы могли только разглядывать через стекло витрин, получал сто двадцать пять рублей. Имел комнату в подмосковном общежитии и жил припеваючи.

А я — инженер закрытой лаборатории, член-корреспондент будущих нобелевских лауреатов — едва сводил концы с концами.

— Ветер, — сказал я, отставляя чашку. — Время такое, скоро всё изменится.

— Когда? — Вера обернулась ко мне, уперев руки в бока.

— Когда заработает лазер.

— Лазер? — она усмехнулась, но не зло, а устало. — Который ты всё никак не запустишь?

— Запущу. — Я подошёл к ней, обнял за плечи. — Запущу, Вера и тогда все наши очереди кончатся и колбаса будет, квартира, машина, всё будет, только подожди.

— Я жду, — сказала она, уткнувшись мне в грудь. — Я всегда жду, только ты возвращайся.

— Возвращаюсь же, — ответил я.

Но внутри я знал: «возвращаюсь» не означает «живу», я существую между лабораторией и домом. Между светом, который мы зажигаем, и тьмой, которую он оставляет после себя.

Это странное время шестидесятые, хрущёвская «оттепель». В воздухе пахло космосом и свободой. Гагарин уже облетел Землю, Терешкова готовилась к полёту. Но в магазинах всё ещё были пустые полки, если не знать «путей».

Колбаса «Докторская» — серо-розовый цилиндр, пахнущий мускатным орехом и чесноком стоила 2 рубля 20 копеек. Я брал её по талонам, строго 200 граммов в одни руки. Вера умудрялась из такого куска приготовить и макароны по-флотски, и жаркое с картошкой, и бутерброды для меня в лабораторию.

Вот в такой бутерброд я и вгрызался, сидя в лаборатории, когда все уходили, вот так и жили.

Раздался голос Ревзина, моего непосредственного начальника, кандидата наук: «Слушай, Соколов, ты вот всё толкуешь об оружии, о космосе, о спутниках, а кто его делать будет? Лампы взрываются, кристаллы трескаются, конденсаторы утекают, нет у нас технологий, американцы впереди, и мы догоняем, догоняем... А когда догоним? Может, никогда?»

Голос Соколова: «Догоним, Ревзин, потому что не можем не догнать. Страна прикажет и сделаем».

Голос Ревзина: «Страна… У неё планы. Пломбиры выпускать, жильё строить, космос осваивать, а лазер это игрушка, для академиков, для отчётности. Для галочки».

Голос Соколова: «Вы ошибаетесь. Лазер это не игрушка, а защита. Если мы не сделаем, то сделают они и тогда наши пломбиры и квартиры никому не понадобятся».

Голос Ревзина: «Молодой ты ещё, Соколов и горячий. Посмотрим, как запоешь, когда тебя в ЦК вызовут. Или когда конденсаторы кончатся, а они кончатся, они всегда кончаются».

Я снова остался один. Убрали все Ревзин в свой кабинет, лаборанты по домам, Бакулин пошел в кино с девушкой. Вокруг тишина, только вентиляция гудит да лампы дневного света мигают, раздражая сетчатку.

Проблемы начались сразу после первого же макета. Проблема номер один, что нет мощных ламп-вспышек. Те, что мы выбили с завода «Светлана», походили на пробирки для анализов, только в полметра длиной. Кварцевое стекло, электроды из вольфрама. Они мерцали красивым белым светом, но быстро мутнели. Внутренности испарялись, покрывали колбу налётом, и лампа переставала давать нужную энергию. Она просто «слепла».

Мы использовали её два-три цикла, потом она взрывалась, разбрасывая осколки, как ручная граната.

— Соколов, мать твою! — орал Ревзин, отряхивая пиджак от битого стекла. — В седьмой раз уже, меня жена убьёт, когда увидит дырки на костюме.

Лампы доставали «с боем». Мне приходилось ездить на «Светлану» самому, на своей «Волге» — единственной радости, которую мы с Верой купили в рассрочку за три года. Полторы тысячи рублей, по сто двадцать в месяц, каждую копейку пересчитывали.

Завод встретил меня запахом горячего стекла и гулом вакуумных насосов. Проходная — стеклянная будка, в ней вахтёрша тётя Зоя с усиками и вечным вязанием. Я показал пропуск, она махнула рукой, проходи, Соколов, Коля в третьем цехе, там и ищи.

Третий цех, там, где пахло озоном и канифолью. Стеклодувы выдували колбы, монтировщики впаивали электроды. В углу, на деревянном стеллаже, рядами стояли лампы-вспышки — ИФК-2000, импульсные, мощные. Внешне, как перекачанная пробирка: кварцевое стекло, внутри вольфрамовые электроды, газ - ксенон, закаченный под давлением. Когда разряжается конденсатор, газ ионизируется, вспыхивает плазма и температура на миг достигает десятков тысяч градусов, а кварц должен это выдержать.

Не все выдерживали.

— Николай, — позвал я, — давайте смотреть, что есть.

Дядька Коля — коренастый, в промасленном халате, с папиросой в углу рта — повёл меня к стеллажу.

— Вот, Соколов, выбирай. Только хорошие я припрятал, за тобой должок.

— Какой должок?

— Ну ты же понимаешь, — он усмехнулся. — Начальству отчёт, а мне от тебя, по знакомству.

Я достал из портфеля банку венгерской тушёнки и бутылку «Столичной». Коля покрутил, поцокал языком, спрятал в сейф.

— Лады, — сказал он. — Смотри, это лучшие, с усиленными электродами. На них испытания были, десять циклов, ни одна не треснула.

Я взял лампу в руки. Тяжёлая. Кварц чистый, без пузырей. Электроды массивные, с толстыми выводами. Такая не взорвётся после третьего импульса.

— Беру, — сказал я.

— Десять штук хватит?

— Хватит.

Коля упаковал лампы в ящик, переложил поролоном и ватой.

— Смотри, Соколов, — напутствовал он на прощанье. — Это тебе не копейки, они дороже.

— Знаю, — ответил я. — Спасибо, Коля.

Осторожно так поставил ящик в багажник, привязал верёвкой, чтобы не бился. Всю дорогу до Москвы ехал сорок километров в час, не быстрее, на каждую кочку оглядывался, но довёз, целыми и невредимыми.