Алексей Кукушкин – Советский лазер: Конструктор (страница 1)

Алексей Кукушкин

Советский лазер: Конструктор

«Мы зажгли этот свет, чтобы он освещал путь, но он, как выяснилось, вёл на войну. Впрочем, выбирать не приходилось: если бы не мы, это сделали бы другие, и тогда свет горел бы уже на нашей земле, против нас».

— Алексей Соколов, из лабораторного журнала. 1973 год, полигон Сары-Шаган

От ФИАН до «Терры»

Меня зовут Алексей Соколов. В тот день, когда я получил распределение в ФИАН, дождь лил как из ведра. Москва встретила меня лужами на Ленинском проспекте и запахом мокрого асфальта, смешанным с бензином от редких «Москвичей» и «Волг», которые ползли по разбитым трамвайным путям.

Я стоял на ступеньках института, сжимал в кармане новенький пропуск на третью проходную и пытался понять, где здесь главный вход. Здание напоминало довоенную сталинку, солидное, серое, с лепниной на фронтоне, которую уже начали крошить московские морозы. Внутри всё было скромнее: длинный коридор, выкрашенный масляной краской в цвет «болотная волна», скрипучий паркет, запах мастики и… свободы.

Сразу за проходной, где суровые вахтёрши в синих халатах проверяли сумки, начиналась совсем другая жизнь. Вместо формул на досках запах озона от осциллографов и табачный дым из курилки, где обитали гении. Физики спорили о квантах, инженеры чертили схемы на коленках, лаборанты бегали с горячими паяльниками. Шум, гам, суета и всё это пронизано одним, мы делаем будущее. Здесь, в этих старых стенах, рождался не просто лазер, а рождалась наша победа в ещё не начавшейся, но уже неизбежной войне за космос и свет.

Первую зарплату инженер в закрытой лаборатории получал сто двадцать рублей, я почти всю отдал Вере, моей невесте. Мы тогда только поженились и жили в её комнате в коммуналке на Юго-Западе, в Беляево. 1964 год, новый, только отстроенный микрорайон — гордость советских строителей. Черемушки, это звучало гордо. Но на деле музыкальная школа имени Прокофьева соседствовала с типовыми пятиэтажками, где на лестничных клетках пахло щами и мокрыми тряпками.

Наша ячейка общества на шестом этаже напоминала коробку из-под обуви, прихожая, в которую нельзя было развернуться, кухня четыре метра и проходная комната. Зато своя! Диван, полированный «венский» стул с отломанной ножкой (подвязали проволокой), старый торшер с жёлтым абажуром. И главное сокровище — радиола «Рига», на которой по вечерам мы слушали Высоцкого и иностранные голоса, глушимые треском помех.

— Лёша, — сказала Вера, нарезая хлеб тонкими ломтями. Большой кухонный нож — единственный острый в доме — скользил по кромке буханки. — Ты сегодня такой... возбуждённый.

— Я сегодня понял, что хочу делать с жизнью, — ответил я, глядя в окно.

— А до сегодня ты не знал?

— Знал, но не так уверенно.

Вера поставила передо мной гранёный стакан и тарелку с двумя тощими ломтями серого хлеба, поверх которых лежал маленький, аккуратно отрезанный кусочек масла, полученный на талоны. В углу в железной сетке висела связка лука, из-за шкафа торчал край авоськи с картошкой. Жили небогато, но дружно.

— Рассказывай, — попросила она, присаживаясь рядом на потертый табурет.

— Я хочу заставить свет жечь металл, — сказал я. — Не линзой, не кипятильником, а самим излучением, если организовать атомы, заставить их работать в унисон, получится луч, который не рассеивается, так сказать, луч-меч.

— Луч-меч? — Вера улыбнулась. — Как в сказках?

— Как в физике, квантовая электродинамика и усиление света с помощью вынужденного излучения, это не магия, Вера, а строгая формула и её можно сделать оружием. Советским оружием, а как его использовать, решать не мне.

— Боже, Лёша, — она вздохнула, по-хозяйски поправила скатёрку и налила себе чаю из заварника, укутанного в толстое полотенце. — Я в тебя верю, только… не пропадай там.

— Не пропаду.

Я поцеловал её и пошёл к своему столу. В комнате было холодно, батареи еле грели, форточки вытягивали последнее тепло, но я не замечал, а чертил схему того самого устройства, которое должно было изменить всё.

— Соколов! — окликнул меня старший инженер Коля Бакулин, стряхивая пепел с папиросы. — Слышал, ты письмо в ЦК накатал?

— Слышал, — ответил я, не оборачиваясь.

— Ну и как?

— А ты как думаешь? Вызвали на ковёр. Щукин орал, что я демагогией занимаюсь.

Я засмеялся, вспомнив вчерашнее.

— И что теперь?

— Теперь буду делать «Терру».

— Чего? — Коля поперхнулся дымом.

— «Терра», лазерный комплекс, чтобы сбивать спутники.

— Ты рехнулся, — сказал Коля беззлобно.

— Возможно, — согласился я. — Но если мы этого не сделаем, то сделают они.

— Кто — они?

— Американцы, Коля, уже делают, а мы догоняем, всегда догоняем. Может, хватит уже?

Коля промолчал, затянулся, выпустил дым в форточку.

— Ладно, — сказал он. — Давай, Соколов, удиви мир.

Я улыбнулся, взял портфель с чертежами и пошёл в лабораторию. Запах озона ударил в нос, осциллографы шумели, пахло канифолью и старыми книгами. Я был дома. Среди этого света и тьмы, которую мы вот-вот должны были зажечь.

В коридоре мимо прошёл полковник из комитета сутулый, в потёртом плаще, лицо скуластое, глаза цепкие. Они встретились с моими на секунду, и я увидел в них не холод, а уважение.

«Держись, Соколов», — сказал он, проходя мимо, и я услышал в его голосе не угрозу, а поддержку, главное, чтобы ты сам в это верил, и я верил.

— Макар Иваныч, — крикнул молодой лаборант, влетая в кабинет. — Вас в Москву вызывают, срочно, сам Козырев звонил.

Горелов отложил паяльник, стянул очки. Узкая комната, стол с разобранным ламповым блоком, на стене портрет Гагарина, пожелтевший от времени. В углу стоит его «зимовка» — спальник, сухой паёк и фляжка, для ночных смен.

— Что за спешка? — спросил он.

— Не знаю. Сказали секретно и билеты уже заказали. Завтра утром Вам в Москву.

Горелов кивнул и вышел. Свет в цехах горел тускло, экономили, старые лампы мигали. Его завод когда-то выпускал оптические прицелы для танков и подводных лодок. Теперь лишь пустота. Станки накрыты брезентом, рабочие пьют в подсобке, инженеры перевелись в другие конторы.

— Что там, в Москве? — спросил его мастер дядя Федя, вытирая руки о ветошь.

— Узнаем, — ответил Горелов. — Может, заказы дадут.

— Дай-то бог, — вздохнул Федя. — А то, считай, пропадаем.

В Москве, в ФИАНе, Соколов в тот же час чертил первый контур «Терры». Они ещё не знали друг друга, но их линии уже сходились. Уверенно, с верой в свой народ, в науку, которая не предаёт, и в советскую страну, чьё будущее сначала нужно было придумать, а потом построить.

Когда через полвека побед и неудач, потеряв товарищей и обретя врагов, Горелов встретит Соколова, они пожмут друг другу руки и скажут: «Мы выстояли», а пока электричка битком, но все держатся доброжелательно, девушки в платках улыбаются, а мужчины уступают место старикам и женщинам. В тамбуре пахнет махоркой. Он едет в неизвестность. Он готов. Ему сорок два года, и он верит, что Родина не оставит в беде, а значит, управятся.

Луна стояла высоко. Я шёл по пустому проспекту, смотрел на звёзды, те, что уже были чужими спутниками, и те, что ещё только должны были стать нашими. Сквозь ветер я слышал, как где-то за горизонтом гудят заводы, как поезда везут хлеб и уголь, как миллионы людей спят и видят свои сны.

Этот ветер дул с востока, с Урала, из Казахстана, с мест, где через несколько лет в степную тишину ударит мой лазер и люди, которые увидят эту вспышку, поймут, что Советский Союз не сдаётся и даже свет готов поставить на вооружение светлым идеям.

Я зашёл в подъезд, на площадке лишь слабый свет лампочки, лестница с мелкой газетной крошкой. Поднялся к двери квартиры, а в ней тишина и тепло, сморенный сон жены, будущие пирожки с повидлом на завтрак, то счастье, которое доступно сейчас, а не в неопределённом завтра.

Я разделся, подошёл к столу, развернул черновики. Кристалл, зеркала, накопители, всё будет, я верил в это, не фанатично, а без эйфории, спокойно, как верят в закон Ома или в восход солнца.

Вера повернулась на кровати, приоткрыла глаза:

— Лёша, ты чего не спишь?

— Скоро лягу, — ответил я. — Сижу и думаю.

— О чём?

— О свете.

— О каком свете?

— О том, который мы зажжём, — я улыбнулся. — И о том, которого никогда не погасим.

Она покачала головой, укрылась одеялом и отвернулась к стене, а я остался за столом, вокруг было тихо и только холодильник гудел, старый, но надёжный. Как и всё, что мы делали. Как и все мы, советские люди, которые даже в самые трудные времена верили в победу, в науку, в свою Родину и в то, что главное оружие, не луч, не бомба, а человек, готовый зажечь этот свет, несмотря ни на что, и тогда я представил себе тот день, когда мы на полигоне Сары-Шаган нажмём кнопку. Как луч вырвется из кристалла и уйдёт в небо, как закричат «Ура!», как плакать будут взрослые и смеяться солдаты. Как я достану звезду с неба, не золотую, а красную и подумаю: «Мама, папа, вы видели? Это я, ваш Лёшка, сделал и не подвёл».

Руки дрожали, но не от страха, а от желания жить и делать.

Институт и первые сомнения

Я работал под началом мэтров. Не просто начальников, а мэтров с большой буквы. Группа Басова и Прохорова. Когда я впервые переступил порог их лаборатории на Ленинском проспекте, у меня перехватило дыхание. Эти двое уже тогда котировались как боги квантовой электроники.