Алексей Кукушкин – Солевар (страница 3)

Я позвонил в банк, и трубку взяла женщина с голосом, будто она жевала вату, и она сказала, что у меня заблокирована операция, и я спросил почему, и она сказала, что подозрительная активность, и я спросил, какая активность, если я просто покупаю билет, и она сказала, что не может объяснить, и что нужно приехать в отделение, и я подумал, что это заговор, и что банк не хочет, чтобы я ехал в шахту, и что это уже слишком.

Я вспомнил, как три года назад открыл счёт в этом банке, и менеджер сказал, что это надёжный банк, и я поверил, потому что мне было двадцать три, и я верил всему, и теперь сидел с заблокированной картой и думал, что надёжность — это тоже иллюзия, как изобилие, как соль, как всё, что кажется постоянным, пока не кончится.

Я поехал в отделение, хотя мог бы не ехать, и мог бы плюнуть на всё, и остаться дома, но что-то тянуло меня, как магнит, и я не понимал, что это, и не хотел понимать, потому что если начать понимать, то придётся признать, что я сошёл с ума, и что дата 1648 — это не опечатка, и что Петров знает что-то, чего не знаю я, и что бабушка была права, и что соль — это не просто соль.

В отделении была очередь, и я простоял в ней час, и думал о том, что жизнь — это очередь, и что я всю жизнь стою в какой-нибудь очереди, и что когда я умру, то тоже буду стоять в очереди, и что это смешно, и что надо бы написать об этом книгу, но я не писатель, а логист, и логисты пишут только накладные. Я задел плечом стойку с буклетами, и буклеты упали, и я присел собирать их, и порвал рукав, и подумал, что день идёт наперекосяк, и что мне нужно отдохнуть, и что, может быть, я заболел, и что температура у меня, и что поэтому всё кажется странным.

Женщина в окне сказала, что операция разблокирована, и я вышел на улицу, и купил билет через телефон, и билет пришёл на почту, и я открыл его, и там была дата, и время, и место сбора, и я подумал, что всё, теперь назад нельзя, и что я действительно еду, и что это не сон, и не галлюцинация, и не розыгрыш Петрова.

Я сел в кафе напротив, чтобы выпить кофе, и кофе был горячий, и я обжёгся, и выругался, и кофе пролился на стол, и я вытер его салфетками, и салфетки порвались, и я подумал, что день идёт наперекосяк, и что мне нужно отдохнуть, и что, может быть, я заболел, и что температура у меня, и что поэтому всё кажется странным.

Я открыл билет снова, чтобы перечитать, и тут увидел, что между страницами что-то лежит, и я вытащил это, и это был обломок рога — белый, гладкий, тёплый, и я посмотрел на него, и не понял, откуда он взялся, и не понял, почему он тёплый, и не вспомнил, что такой же обломок я нашёл в конверте из пролога, который выбросил, и о котором забыл.

Я выбросил такой же. Два дня назад.

Глава 2. "Три случая, когда соль была рядом"

Бабушка сунула мне в руки медальон, и я сунул его в карман, не глядя, потому что опаздывал на поезд, и телефон уже показывал время отправления, и я думал только о том, что если опоздаю, то билет сгорит, а билет стоил как половина моей стипендии.

— Носи его, Артёмка, — сказала бабушка, и голос у неё был хриплый, как будто она долго молчала, и я кивнул, и уже тянулся к двери, и она схватила меня за рукав, и рукав треснул, и я подумал, что это уже третья вещь за месяц, которую я порвал, и что мама будет ругаться.

Я обернулся, и бабушка смотрела на меня так, будто видела в последний раз, и я подумал, что она опять начинает про войну, и что мне некогда, и что поезд не ждёт, и что я потом приеду, и всё расскажу, и выслушаю, и она отпустила рукав, и я побежал по лестнице, и споткнулся на второй ступеньке, и чуть не упал, и медальон выскочил из кармана, и покатился вниз, и я не стал его подбирать, потому что времени не было, и подумал, что заберу потом, когда приеду в следующий раз.

Я вспомнил, как в детстве она показывала мне этот медальон, и как он был тёплый, и как пах лавандой, и как она говорила, что это семейная реликвия, и я тогда закатил глаза, и сказал, что реликвии — это для музеев, и она замолчала, и больше не показывала, и я подумал, что зря тогда так сказал, но было уже поздно, и поезд не ждёт.

Я добежал до вокзала, и поезд уже стоял, и я запрыгнул на подножку, и дверь закрылась у меня перед носом, и я остался на перроне, и телефон показывал, что билет сгорел, и я выругался, и сел на скамейку, и подумал, что день идёт наперекосяк, и что мне нужно вернуться к бабушке, и забрать медальон, и извиниться, и всё рассказать.

Я вернулся вечером, и бабушка спала, и я не стал её будить, и взял медальон с пола, и сунул в карман, и поехал домой, и забыл про него, потому что были дела, и кредит, и подписка, и новый айфон, и я не думал о медальоне, и не думал о бабушке, и не думал о том, что она хотела мне сказать.

Медальон нашёлся в кармане убитого стрельца.

*****

Проектор гудел, как трансформаторная будка, и на доске расплывалась карта соляных скважин XVI века, а я сидел на задней парте и пытался открыть банку энергетика, которая не открывалась, потому что язычок оторвался, и я ковырял его ногтем, и думал о том, что даже банка меня не уважает.

— Соляной бунт 1648 года, — говорил профессор, и указка стучала по карте, и я мельком взглянул на неё, и увидел россыпь точек вдоль Камы, и одна из них была обведена красным кружком, и подпись рядом гласила «Солеварня Ф.», и я подумал, что это забавное совпадение, потому что Ф — это первая буква фамилии Фролова, который сидел через два ряда от меня и храпел, и я не знал, что через три года я сам нарисую точно такую же карту, и что красная точка будет моей.

Аудитория спала, и я спал бы тоже, если бы не банка, которая наконец открылась, и энергетик выплеснулся мне на джинсы, и я выругался, и полез за салфетками, и салфетки кончились, и я вытер джинсы конспектом, и конспект промок, и теперь на нём было пятно в форме Камы, и это было иронично, потому что Кама — это река, и река — это вода, и вода — это то, чем я облился, и я подумал, что символы преследуют меня даже в университете.

Я вспомнил, как в школе учитель географии показывал нам карту Урала, и я не слушал, и получил двойку, и мама ругалась, и я обещал исправиться, и не исправился, и теперь сидел в университете и снова не слушал, и снова смотрел на карту, и снова не запоминал, и подумал, что, наверное, это мой талант — не запоминать то, что потом спасёт мне жизнь.

— Соль — это не товар, это власть, — сказал профессор, и я поднял голову, потому что интонация изменилась, и он говорил тише, и смотрел не на аудиторию, а на карту, и его палец остановился на красной точке, и он сказал: «Вот здесь, на этой скважине, один солевар решил, что он умнее всех, и пробурил глубже, чем нужно, и что из этого вышло — вы узнаете на следующей лекции».

Я подумал, что это звучит как начало плохого анекдота, и что солевар, который бурил глубже, чем нужно, — это, наверное, метафора, и что я не понимаю метафор, потому что я логист, а не филолог, и что мне нужно допить энергетик, и что джинсы всё ещё мокрые, и что день идёт наперекосяк, хотя утро только началось.

Экзамен я сдавал через неделю, и выучил только то, что Соляной бунт был в 1648 году, и что народ восстал из-за налога, и что Морозов сбежал, и что Плещеева убили, и этого хватило на четвёрку, и я вышел из аудитории, и забыл про соль, и про карту, и про красную точку, и про солевара, который бурил глубже, чем нужно, и думал только о том, что в столовой сегодня дают пельмени, и что пельмени — это лучше, чем каша, и что жизнь налаживается.

Я вспомнил карту через пять лет, когда стоял в варнице по колено в рассоле, и Фрол показал мне точно такую же карту, и красная точка была на том же месте, и я понял, что профессор знал, и что я не слушал, и что соль действительно не прощает.

Но это потом, а сейчас я шёл в столовую, и думал о пельменях, и не знал, что профессор смотрит мне в спину, и не знал, что он потомок стрельца, которого я спасу, и не знал, что карта скважин — это не учебный материал, а предупреждение.

Профессор сказал: «Соль не прощает гордыни».

*****

Кондиционер в конференц-зале сломался, и было душно, как в парилке, и я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и тут же оторвал её, и пуговица покатилась по столу, и остановилась у тарелки с оливье, и я подумал, что даже пуговицы меня предают.

Корпоратив был скучный, как все корпоративы, и директор говорил про успехи, и про то, что мы отгрузили рекордное количество соли, и про то, что в следующем году будет ещё больше, и все хлопали, и я хлопал тоже, и думал о том, что успехи — это когда ты отправляешь двадцать тонн соли, и не думаешь о ней, и что это и есть изобилие, и что я его заслужил, потому что три года не опаздывал, если не считать сегодня, когда я опоздал на пятнадцать минут, потому что искал вторую пуговицу.

Петров сидел через два стола, и он не ел, и не пил, и смотрел в одну точку, и это было странно, потому что Петров всегда ест, и всегда пьёт, и всегда смеётся громче всех, и я подумал, что он, наверное, заболел, или поссорился с женой, или что-то узнал, и что-то скрывает, и что не стоит лезть, потому что у меня своих проблем хватает.

Я вспомнил, как в прошлом году на корпоративе Петров напился, и рассказал, что он раньше был геологом, и что он ушёл из геологии, потому что там скучно, и что он нашёл кое-что в подземных пластах, и что это кое-что изменило его жизнь, и я тогда не слушал, потому что Петров всегда рассказывает что-то странное, когда напьётся, и я подумал, что это просто пьяные байки, и что геология — это скучно, и что я не хочу слушать про подземные пласты, и что мне нужно допить пиво, и что пиво тёплое, и что кондиционер точно сломался.