Алексей Кукушкин – Солевар (страница 2)

Через двадцать лет я пойму, что он был прав, но будет поздно, потому что я уже буду в прошлом, и соль будет не фоном, а жизнью, и я буду варить её в цренах, и чистить от накипи, и таскать дрова, и меня будут убивать за неё, и я буду убивать, и я не смогу вернуться, и не смогу забыть, и не смогу простить себя за то, что не слушал.

Но это потом, а сейчас я шёл по коридору, и думал о бутерброде, и не знал, что профессор смотрит мне в спину, и не знал, что он помнит меня, и не знал, что он видел меня раньше, в другом времени, в другом месте, и не знал, что он потомок стрельца, которого я спасу, и не знал, что он знает это, и не знал, что он молчит, потому что боится, но профессор смотрел так, будто, что-то знал...

Глава 1. "Человек из изобилия"

Принтер зажевал накладную в третий раз за утро, и я дёрнул замятый лист, и он порвался пополам, и половина осталась в недрах машины, и я подумал, что этот принтер меня ненавидит лично, и что фирма, от которой он нам достался, разорилась, наверное, именно из-за таких принтеров.

Я встал, отряхнул колени и обнаружил на брюках белое пятно от тонера, попытался его стереть рукавом, и стало только хуже, и пятно расплылось серым облаком, и я подумал, что так и хожу весь день в пятнах, в долгах, в иллюзиях, что жизнь вот-вот наладится, если купить новый айфон, который я присмотрел в прошлом месяце и который стоил как моя зарплата за три месяца. Я работал логистом уже третий год, и за это время отправил столько фур с солью, что мог бы составить из них железнодорожный состав от Москвы до Урала, и ни разу не задумался, откуда она берётся и зачем людям столько хлорида натрия, потому что соль была для меня фоном, которую не замечаешь, пока она не исчезнет.

Я был человеком из изобилия и не знал этого, потому что изобилие, как и совесть, чувствуешь только тогда, когда оно кончается, а у меня оно не кончалось, и я думал, что завтра будет таким же, как сегодня, и как вчера, и как три года назад, когда я пришёл в эту контору и думал, что задержусь на полгода, а задержался на три года, и даже не заметил, как.

Кофемашина булькнула и выплюнула мне в кружку что-то коричневое, и я отпил, и это было горькое, и я подумал, что даже кофе у нас изобильный, его много, и он ужасный, и это тоже своего рода символ, но думать о символах, это не про логиста, а про филолога, а филологи, насколько я знал, зарабатывали ещё меньше, и поэтому я не думал о символах, а думал о кредите, о подписке на музыку, о том, что стипендия сестры задерживается, и о том, что в столовой снова дают кашу, которую я не ем с первого класса, и всё это крутилось в голове, как барабан стиральной машины, и я не мог остановиться, и не хотел, потому что если остановиться, то придётся думать о чём-то важном, а важного у меня не было.

Я вспомнил, как три года назад пришёл на собеседование, и директор спросил, знаю ли я что-нибудь о соли, и я сказал, что она белая и солёная, и директор засмеялся, и сказал, что этого достаточно, и я подумал тогда, что это хорошая работа, потому что не нужно ничего знать, и что я быстро найду что-то получше, и не нашёл, и теперь сидел в том же кабинете, с тем же принтером, и с той же кашей в столовой, и это было немного смешно, и немного грустно, и совсем не важно.

Петров ушёл на обед, хлопнув дверью, и я остался один, если не считать гула кондиционера, который работал так громко, будто собирался взлететь, и стрекота клавиатуры из соседнего кабинета, где бухгалтерша Марина печатала что-то с такой яростью, будто мстила клавишам за личное оскорбление. Я сел за стол, открыл новую накладную и тут заметил на краю конверт, которого раньше не было — плотный, кремовый, с моим именем, написанным от руки красивым почерком, без обратного адреса, без марки и без индекса, и я подумал, что это либо спам, либо неприятности, и что в моём мире конверты без адресов, это всегда неприятности.

Я вскрыл его ножницами, и внутри лежало приглашение на экскурсию в соляную шахту, и я перечитал его дважды, потому что не понял, кто его прислал, и почему мне, и почему именно в шахту, а не в музей или на выставку, и почему на конверте стоял логотип нашей компании, который я почему-то никогда раньше не замечал, хотя работаю здесь три года.

Конверт был запечатан моим почерком.

Петров вернулся с обеда раньше, чем я успел спрятать конверт, и увидел его первым, потому что я держал его в руках как дурак, не зная, что с ним делать, и дата 1648 смотрела на меня с наглой очевидностью, будто это была не опечатка, а послание.

— Ты что, в музей собрался? — спросил Петров, откусывая яблоко, и хрустнул так громко, что я вздрогнул, и конверт выпал у меня из рук, и упал прямо в лужу от растаявшего снега с его ботинка, и я подумал, что день сегодня какой-то неправильный, с самого утра.

Я поднял конверт, вытер его рукавом, и мокрое пятно расплылось, и дата стала ещё заметнее, и Петров посмотрел на неё, и перестал жевать, и это было странно, потому что Петров никогда не перестаёт жевать, если у него во рту есть еда.

— 1648, — сказал он тихо, и я кивнул, и сказал, что это, наверное, опечатка, и что учредители у нас странные, и что я вообще не понимаю, зачем мне эта экскурсия, и что соль — это просто соль, и что в шахту можно съездить и так, без приглашений, как нормальные люди.

— Соль — это не просто соль, — ответил Петров, и сел напротив, и положил яблоко на стол, и яблоко покатилось, и упало на пол, и закатилось под батарею, и он даже не посмотрел на него, и это было ещё страннее, потому что Петров всегда поднимает еду с пола, если она упала, потому что он из поколения, которое не выбрасывает хлеб.

Я подумал, что он ведёт себя как человек, который знает что-то важное, но не хочет говорить, и что, может быть, он просто устал, или голоден, или поссорился с женой, и что не стоит принимать всё на свой счёт, и что я вообще слишком много думаю о чужом настроении, потому что у меня своего хватает.

— Если завтра соль исчезнет, мир рухнет, — сказал Петров вдруг, и я засмеялся, потому что шутка была старая, и я её слышал раз десять, и все засмеялись, и я засмеялся громче всех, потому что смеяться громче всех — это привычка, от которой я не мог избавиться, хотя пытался, и потому что мне казалось, что если я смеюсь громче всех, то я как будто контролирую ситуацию, а ситуация была странная.

Петров не засмеялся. Он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то не то, и я перестал смеяться, и почувствовал себя глупо, и подумал, что надо было промолчать, и что смех — это не всегда хорошая реакция, особенно когда человек говорит серьёзно.

Я вспомнил бабушку, которая говорила то же самое — про то, что за соль убивали, и я тогда закатывал глаза, и думал о планшете, и не слушал, и теперь мне стало стыдно, но стыдно было не за то, что не слушал, а за то, что вспомнил только сейчас, когда Петров сказал ту же фразу, и я не знал, почему он её сказал, и почему именно сейчас, и почему после даты 1648.

— Ты бы поехал, — сказал Петров, и посмотрел мне в глаза, и я не понял, шутит он или серьёзно, и не знал, что ответить, и не знал, что думать, и не знал, что день уже не идёт хорошо, и что что-то действительно не так, и что я узнаю это слишком поздно.

— Почему? — спросил я, и он помолчал, и сказал, что там что-то не так, и я засмеялся, потому что Петров всегда говорит, что что-то не так, и потому что он параноик, и потому что я не верю в заговоры, и в тайны, и в учредителей, которые пишут нам напрямую.

— Там что-то не так, — повторил он, и встал, и пошёл к себе, и яблоко так и осталось под батареей, и я подумал, что его съест мышь, или уборщица, или оно сгниёт, и что это тоже своего рода символ, но думать о символах — это не про логиста.

Я посмотрел на конверт, и дата 1648 смотрела на меня, и я не знал, что с ней делать, и не знал, ехать или не ехать, и не знал, что Петров прав, и что там действительно что-то не так, и что я узнаю это, когда будет уже поздно. Петров знал про бабушкин медальон.

Я решил поехать, хотя не понимал зачем, и открыл сайт, чтобы купить билет, и сайт завис, как всегда, и я подумал, что даже интернет не хочет, чтобы я куда-то ездил, и что лучше бы я остался дома, посмотрел сериал, заказал пиццу и забыл про эту экскурсию, про дату 1648, про слова Петрова и про бабушку, которую я вспомнил против воли.

Я думал: поехать или не поехать? Если поеду — потеряю день, потрачу деньги, которые и так в обрез, и получу неизвестно что. Если не поеду — буду потом всю жизнь жалеть, что не съездил, и это тоже потеря, только невидимая. Я подумал, что жизнь — это такие маленькие выборы, из которых потом складывается что-то большое, и я не знал, что выбрать, и нажал «оплатить», потому что так было проще, чем думать.

Сайт ожил, и я ввёл данные карты, и карта не прошла, и я попробовал другую, и она тоже не прошла, и я выругался, потому что денег на счету было мало, и я потратил их на подписки, на кофе, на всякую ерунду, и теперь билет на экскурсию в соляную шахту казался мне роскошью, которую я не мог себе позволить, и это было смешно, потому что билет стоил как два обеда в столовой, но столовая давала кашу, а экскурсия — неизвестно что.