Алексей Кукушкин – Солевар (страница 1)

Алексей Кукушкин

Солевар

Пролог

Накладная мигала курсором, и я нажал «подтвердить», даже не взглянув на цифры — двадцать тонн соли уходили в Казань, а я думал о том, что кофе давно остыл и теперь, он пахнет мокрой тряпкой.

Я потянулся за кружкой, задел локтем стопку папок, и одна рухнула на пол, рассыпавшись веером, и я присел на корточки собирать листы, и подумал, что третий год работаю логистом и отправил столько соли, что мог бы засыпать ею МКАД, но ни разу не задумался, откуда она берётся и зачем людям столько хлорида натрия. Соль была для меня фоном, как воздух, вода, или реклама в лифте, которую не замечаешь, пока она не исчезнет, и я был человеком из изобилия и не знал этого, потому что изобилие, как и совесть, чувствуешь только тогда, когда оно кончается.

— Ковалёв, ты опять с солью воюешь? — Петров заглянул из-за перегородки с бутербродом, из которого торчала колбаса, похожая на язык, и я кивнул, не отрываясь от пола.

— А с чем ещё воевать? — ответил я, и он засмеялся, и я засмеялся тоже, потому что вопрос был риторический, и потому что в нашей конторе, кроме соли, возили разве что кошачий корм, который мы в прошлом месяце по ошибке отправили в Пермь вместо Сургута, и за это мне до сих пор вычитали из премии.

Я встал, отряхнул колени и обнаружил на брюках белое пятно от тонера, попытался его стереть, и стало только хуже, и я подумал, что так и хожу весь день: в пятнах, в долгах, в иллюзиях, что жизнь вот-вот наладится, если купить новый айфон. Принтер зажевал бумагу, и я выругался, потому что это был уже третий раз за утро, и я дёрнул замятый лист, и он порвался пополам, и половина осталась в недрах машины, и я подумал, что этот принтер меня ненавидит лично, и что фирма, от которой он нам достался, разорилась, наверное, именно из-за таких принтеров.

Кофемашина булькнула и выплюнула мне в кружку что-то коричневое, и я отпил, и это было горькое, и я подумал, что даже кофе у нас изобильный, его много, и он ужасный, и это тоже своего рода символ, но думать о символах, это не про логиста, а про филолога, а филологи, насколько я знал, зарабатывали ещё меньше. Петров ушёл на обед, хлопнув дверью, и я остался один, если не считать гула кондиционера, который работал так громко, будто собирался взлететь.

Я сел за стол, открыл новую накладную и тут заметил на краю конверт, которого раньше не было, на вид: плотный, кремовый, с моим именем, написанным от руки красивым почерком, без обратного адреса, без марки и без индекса, и я подумал, что это либо спам, либо неприятности, и что в моём мире конверты без адресов, это всегда неприятности. Я вскрыл его ножницами, и внутри лежал белый, гладкий, тёплый, будто живой обломок рога, какого-то древнего животного, и я посмотрел на него, и не понял, откуда он взялся, и не понял, почему он тёплый, и не вспомнил, что бабушка когда-то показывала мне такой же, и что я его выбросил, а курьер, с виноватым видом взял и вернулся за конвертом, потребовав его обратно.

*****

«Соль это жизнь, Артёмка», — говорила бабушка, сажая меня на колени, хотя мне было уже двенадцать, и я был тяжёлый, и колени у неё хрустели, как старые половицы, и я закатывал глаза, потому что думал о планшете, который лежал дома без зарядки, и о мультике, который скоро кончится.

Я сидел и кивал, и бабушка рассказывала про блокаду, про то, как люди меняли последнюю горсть соли на хлеб, и я слушал вполуха, и думал о том, что кот Матроскин, наверное, уже разбил вазу, и что мама будет ругаться, и мне надо домой. Я не понимал, как можно убить за белый порошок, и сказал это вслух, и бабушка замолчала, и посмотрела на меня так, будто я сказал что-то страшное, и я засмеялся, потому что вопрос был глупый, и я это знал.

Я подумал, что она обиделась, и хотел извиниться, но тут я потянулся за печеньем, задел локтем чашку с чаем, и чай разлился по скатерти, и бабушка вздохнула, и я побежал за тряпкой, и всё стало нормально, кроме того, что бабушка больше не говорила про соль, и я подумал, что это и к лучшему, потому что про войну, это не для двенадцатилетнего, и что я ещё успею наслушаться, когда вырасту.

Потом она умерла, и я поехал на похороны, и стоял у гроба, и думал о том, что не успел извиниться, и о том, что мультик так и не досмотрел, и о том, что надо забрать кота, и кто будет его кормить, и не нужно ли купить новый планшет, потому что старый работал медленно. Я думал обо всём этом, стоя у гроба, и мне было не стыдно, а просто тошно, потому что в церкви было душно, и священник говорил что-то длинное, и я не слушал.

Я вспомнил, как она сажала меня на колени, и как колени хрустели, и как пахло лавандой от её платья, и я подумал, что это всё, что у меня осталось, и что я даже не запомнил, как она выглядела в последний раз, и что я был дураком, и что теперь уже поздно.

После похорон я зашёл в её комнату, и увидел шкатулку на комоде, и открыл её, потому что был любопытный, и внутри лежал странный предмет — белый, гладкий, тёплый, как будто живой, и я взял его в руку, и он был тяжёлый, и я подумал, что это какой-то сувенир, и что бабушка собирала всякую ерунду, и что мне это не нужно, и что его можно продать на Авито, и что бабушка бы обиделась, но бабушки больше не было.

Я повертел его в руках, и он блестел, и я подумал, что это, наверное, фарфор, и что он красивый, но бесполезный, и что я не знаю, куда его деть, и что в моей квартире и так мало места, и что я не коллекционер, и я выбросил его в мусорное ведро, и пошёл домой, и забыл про него, потому что у меня были дела, и кредит, и подписка, и новый айфон, который я хотел купить, и я не думал о шкатулке, и не думал о бабушке, и не думал о соли, и думал только о том, что нужно купить корм для кота, но потом я пожалел.

*****

Мел крошился на пиджак профессора, и я считал мух на потолке, потому что лекция была скучная, как прошлогодний снег, и потому что в животе урчало, до столовой оставалось сорок минут, а там опять дадут кашу, которую я не ем с первого класса.

— Соляной бунт 1648 года, — говорил профессор, стуча указкой по доске, и я кивал, хотя не слушал, потому что думал о том, что нужно купить новый чехол для телефона, и о том, что стипендия задерживается, и о том, что сестра опять просит денег в долг, и всё это крутилось в голове, как барабан стиральной машины, и я не мог остановиться.

Аудитория гудела, как улей, и кто-то храпел на задней парте, и кто-то грыз яблоко, и яблоко хрустело так громко, что профессор останавливался и смотрел в нашу сторону, и мы все делали вид, что слушаем, хотя никто не слушал, кроме, может быть, отличницы с первой парты, которая записывала каждое слово, и я думал, что она сошла с ума, потому что зачем записывать то, что можно найти в интернете, и зачем вообще ходить на лекции, если есть Википедия.

Я полез в рюкзак за ручкой, и рюкзак зашуршал так громко, что все обернулись, и я покраснел, и ручку так и не нашёл, потому что у меня её не было, и я подумал, что надо бы купить, но денег нет, и стипендии нет, и есть только кредит и подписка на музыку, которую я слушаю в метро, чтобы не слышать, как люди кашляют.

— Соль это не только товар, — сказал профессор вдруг, и я поднял голову, потому что интонация изменилась, и он говорил тише, и это было странно, потому что он обычно кричал, и мел ломался в его руках, и он не замечал.

— Это власть, — продолжил он, и посмотрел прямо на меня, и я вздрогнул, потому что не ожидал, что он заметит, что я не слушаю, и я сделал вид, что записываю, хотя писать было нечем, и я искал ручку в рюкзаке, и рюкзак шуршал, и это было громко, и все посмотрели на меня, и я покраснел ещё сильнее.

Я подумал, что он просто устал, и что ему нужно в туалет, и что лекция скоро кончится, и я пойду в столовую, и попробую не есть кашу, а купить бутерброд, хотя бутерброды у нас тоже так себе, с варёной колбасой, которая пахнет резиной, и что жизнь, такая штука, где ты всегда выбираешь между кашей и резиной, и ни то, ни другое не радует.

Профессор отвернулся и продолжил лекцию, и я выдохнул, и подумал, что пронесло, и что он просто устал, и что мне нужно купить новую ручку, и что надо бы зайти в канцелярский магазин после пар, но не зайду, потому что денег нет, и потому что кредит, и потому что айфон, который я хочу купить в следующем месяце, и который стоит как моя стипендия за три месяца.

Экзамен я сдал на четвёрку, потому что ответил что-то про налоги и про Морозова, и про то, что народ восстал, и профессор кивнул, и поставил оценку, и я вышел из аудитории, и забыл про соль, потому что впереди были каникулы, и друзья, и пиво, и я не думал о лекции, и не думал о профессоре, и не думал о власти, и думал только о том, что нужно позвонить сестре и сказать, что денег у меня нет, и что она опять будет плакать в трубку, и что я устал от этого.

Я вспомнил бабушку, которая говорила то же самое, про то, что за соль убивали, и я тогда закатывал глаза, и думал о планшете, и не слушал, и теперь мне стало стыдно, но стыдно было не за то, что не слушал, а за то, что вспомнил только сейчас, когда профессор сказал ту же фразу, и я не знал, почему он её сказал, и почему именно сейчас, и почему после даты 1648 на конверте.