Алексей Кукушкин – Солевар (страница 11)

И тут голос сказал снова, и на этот раз я услышал слова, и слова были не про помощь, и слова были про меня, и я подумал, что, типа, это, наверное, конец, и что конец, наверное, — это не хорошо, и что не хорошо, наверное, — это навсегда.

Голос сказал: «Ты уже слышал меня. В шахте.»

Глава 6. "Помощник солевара"

Пар из црена бил в лицо, как из забытого на плите чайника, и я щурился, пытаясь разглядеть рождение соли в этом кипящем аду.

Фрол молча протянул мне длинный деревянный скребок, а следом — тяжелую дырчатую лопату. «Зачерпни из кипежа, — буркнул он, не глядя на меня, — и понюхай. Если паром бьёт пресная вода, вари дальше, а если запах резкий, как у старой селедки, и на металле остаются белые крупинки — пора снимать на полати».

Я послушно зачерпнул густую, пузырящуюся жижу, и горячий пар обжег ноздри едким, химическим запахом. Фрол смотрел на меня не как на неумелого подмастерье, а как на привидение, и в его глазах читалась такая тоска, что мне стало не по себе. Только сейчас, при этом свете и в этой жаре, я окончательно понял, почему он иногда называет меня Ивашкой. Его сын утонул в рассольном колодце именно в таком возрасте, и я, со своими длинными конечностями и неумелыми руками, был его жуткой, живой копией.

Я поднес лопату ко рту и, как учил старик, лизнул влажный осадок на металле. Вкус ударил по языку, как удар током: это была не соль, а концентрированная желчь с привкусом ржавчины и какой-то непонятной гадости. Я не сдержался, громко сплюнул прямо на горячие угли под цреном, и шипение получилось таким комичным и жалким, что я сам испугался своей реакции.

Фрол вдруг фыркнул, а потом рассмеялся — впервые за все дни, и этот сухой, скрипучий звук был страшнее его вечного молчания. Я вытер рот рукавом и вспомнил отца, который тоже был немногословен и смотрел на мои школьные двойки с такой же немой укоризной. Он всю жизнь ждал, что я стану инженером, а не логистом, и я так и не приехал на его похороны, потому что боялся увидеть это разочарование даже в гробу.

Фрол вытер слезу, выступившую от смеха, и снова стал серьезным, как каменная глыба. Он поворошил дрова кочергой, и искры взвились к закопченному потолку варницы, освещая толстые балки, на которых держался огромный железный чан. «Ты не первый, кто так плюется, парень, — сказал он тихо, глядя на огонь. — Я и в молодости видал таких, как ты. Приходят ниоткуда, думают, что умнее всех, а потом...»

Он не договорил, только тяжело вздохнул, и этот вздох потонул в гуле печи.

Я замер с лопатой в руках, и внутри все похолодело. «Таких, как ты» — это звучало не как комплимент моему усердию, а как диагноз или приговор. Я попытался улыбнуться и сказать, что я быстро учусь и всё понимаю, но язык прилип к нёбу, и я просто кивнул, чувствуя, как по спине бежит холодный пот, несмотря на адскую жару в избе.

Фрол вдруг выбил лопату у меня из рук, и она с грохотом упала на деревянный помост. Он подошел вплотную, и от него пахло потом, дымом и той самой горькой солью.

Фрол сказал: «Соль не прощает гордыни».

Дрова трещали в печи, как попкорн в микроволновке, и я подкинул туда ещё одну охапку, решив, что оптимизация логистики сработает и в шестнадцатом веке.

Фрол ушёл по своим делам с самого утра, оставив меня одного у црена, и я, как истинный менеджер, решил ускорить процесс выварки. В офисе я всегда так делал: нажимал «подтвердить», не глядя на цифры, и фура с двадцатью тоннами уезжала в срок. Казалось, что скорость — это всегда плюс, и что если процесс идёт медленно, значит, ты просто плохо работаешь. Я думал, что Фрол просто старомоден и боится инноваций, а я, современный специалист, сейчас покажу ему мастер-класс по тайм-менеджменту.

Кипеж в огромном железном чане забурлил с новой, пугающей силой, и пар повалил густой, едкой колонной, застилая глаза. Я схватил длинный скребок, зачерпнул немного осадка со дна и, как учил старик, лизнул металл. Вкус ударил по языку, как разряд от севшей батарейки: это была не соль, а концентрированная, едкая горечь с привкусом жжёной резины. Я сплюнул, вытирая рот рукавом, и понял, что «ускорение» убило доброту рассола, превратив его в бесполезную отраву.

В голове предательски зазвучала поговорка «поспешишь — людей насмешишь», но смеяться было решительно не над чем, потому что целая варя была безвозвратно испорчена.

Я запаниковал и попытался спасти хоть что-то. Схватив дырчатую лопату, я начал судорожно сгребать эту горькую дрянь со дна, чтобы пересыпать её в отдельную, потемневшую от времени бочку в углу варницы, решив про себя, что пусть лежит, авось пригодится на растопку или ещё на какое-нибудь чёрное дело. Но руки дрожали, лопата соскользнула, и тыльной стороной ладони я на полном ходу врезался в раскалённый железный борт црена.

Боль пронзила кожу, как удар током от китайской зарядки, и я отдёрнул руку, приплясывая вокруг чана и тихо матерясь, как индеец из плохого вестерна. Я смотрел на быстро краснеющий волдырь и думал, что даже эта проклятая соль меня не любит, и что вселенная явно имеет на мой счёт какие-то свои, очень жестокие планы.

Дверь варницы скрипнула, и вошёл Фрол.

Он не закричал. Он не замахнулся на меня черпаком. Он просто остановился на пороге, перевёл взгляд с пустой поленницы на почерневший борт црена, а затем на ту самую бочку с горькой солью, которую я так старательно прятал в угол. Его молчание давило на уши сильнее, чем крик начальника, который лишает тебя годовой премии перед Новым годом. В этом тяжёлом, вязком молчании читался не просто упрёк, а какой-то древний, неумолимый приговор.

Я стоял, сжимая обожженную руку, и ждал, когда он меня просто выгонит в холод или убьёт этим самым черпаком, потому что других вариантов в этой ситуации я уже не видел.

Фрол сказал: «Ты научишься. Или умрёшь.»

Обожженная рука пульсировала, как динамик на концерте «Кино», и я ворочался на сене уже третий час, пытаясь найти позу, в которой не больно.

Сено кололось, как и в первый день, и это было, наверное, единственное постоянное в моей новой жизни — сено, соль и боль. Фрол ушёл к себе, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась труха, и я понял, что разговор окончен, и что «научишься или умрёшь» — это не метафора, а инструкция, как к китайскому чайнику, только вместо электричества — огонь, а вместо чая — рассол. Я лежал и смотрел в потолок, и потолок смотрел на меня, и я думал, что, типа, это, наверное, и есть та самая точка невозврата, про которую в фильмах говорят, и что я, наверное, её уже прошёл, и что назад, наверное, нельзя, и что это, наверное, грустно, но не так грустно, как то, что я, наверное, никогда больше не увижу нормальный душ.

Я встал, и нога попала на что-то острое, и я выругался, и подумал, что даже пол меня не любит, и что это, наверное, знак, и что знак, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это навсегда, и что я, наверное, должен выйти на воздух, и что воздух, наверное, лучше, чем сено, и что сено, наверное, — это для лошадей, а я, наверное, ещё не лошадь, хотя кто знает.

Я вышел во двор, и ночь была чёрная, как экран моего айфона, когда садится батарея, и звёзды горели так ярко, что я подумал, будто это не звёзды, а фонари на потолке какого-то огромного сарая, и что сарай, наверное, — это вся вселенная, и что вселенная, наверное, — это тоже варница, и что в ней, наверное, тоже что-то кипит, и что это, наверное, не очень приятно, но зато, наверное, честно.

У колодца стоял старик.

Старик был голый по пояс, и мылся ледяной водой из ковша, и вода лилась по его морщинистой спине, как по старой берёсте, и я подумал, что, типа, это, наверное, какой-то обряд, и что обряды, наверное, тут странные, и что странные, наверное, — это не плохо, а просто по-другому, и что по-другому, наверное, — это не страшно, и что страшно, наверное, — это когда всё как дома, и что дома, наверное, — это далеко, и что далеко, наверное, — это навсегда, и что навсегда, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я подошёл ближе, и старик обернулся, и посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, это, наверное, тот самый старик, про которого Фрол рассказывал, и что Фрол, наверное, рассказывал про него, и что он, наверное, знает что-то, и что знать, наверное, — это страшно, и что страшно, наверное, — это когда ты не готов, и что готов, наверное, — это никогда, и что никогда, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я вспомнил лекцию профессора, и как он стучал указкой по карте, и как говорил про Соляной бунт, и как говорил, что соль — это власть, и я тогда думал о пельменях, и не слушал, и вот теперь я стою во дворе, и вижу старика, который моется ледяной водой, и думаю, что он, наверное, знает что-то важное, и что важное, наверное, — это страшно, и что страшно, наверное, — это когда ты не хочешь знать, и что не хочешь, наверное, — это вина, и что вина, наверное, — это тяжесть, и что тяжесть, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.