Алексей Кукушкин – Линкор "Трамп". Гнев Персии. (страница 3)
Но самый большой гнев Вогель испытывал не к физическим ограничениям, а к людским. К бюрократам из Счётной палаты, требовавшим отчётов о каждом винтике. К адмиралам старой закалки, которые видели в «Омеге» угрозу бюджету своих авианосных групп. К конгрессменам, требующим «распределить производство» по максимальному количеству штатов, что грозило кошмаром логистики и падением качества. Он сражался на два фронта: с законами физики в цеху, и с законами политики в кабинетах.
Однажды, в бессонную ночь, глядя на финальные голографические модели, он сказал своему заместителю, капитану 1-го ранга в отставке Майклу Торну:
«Знаешь, в чем наше преимущество? Греческий огонь горел даже на воде, и враги Византии не могли его потушить, потому что не понимали его природы. Нарезная артиллерия била дальше и точнее гладкоствольной, перечеркнув века тактики. Мы даём флоту то же самое, а именно новый язык боя. Противник, привыкший к ракетным залпам, столкнется с лучом света, испаряющим его ракету за пять километров, и с kinetic kill-снарядом, прилетающим из-за горизонта быстрее, чем звук его выстрела. Он сначала не поймет, что происходит, а когда поймет, то будет уже поздно».
Торн, практичный моряк, помолчав, спросил:
«А если они найдут противодействие? Как нашли против греческого огня или придумали нарезные ружья сами?»
Вогель устало протер переносицу.
«Тогда, Майкл, нам нужен будет новый „Дредноут“, и его, возможно, будет строить уже не я. Но пока… пока мы дадим им такой огонь, от которого они не смогут спрятаться».
И он снова погрузился в изучение отчётов по криогенному охлаждению, где в цифрах и графиках таилась судьба его стального левиафана, который должен был либо изменить правила игры, либо стать самым дорогим и бесполезным монументом гордыни в истории флота.
Голоса в мраморном зале
Воздух в зале сенатских слушаний комитета по ассигнованиям был густым, как в машинном отделении старого линкора. Не от духоты, кондиционеры беззвучно гнали ледяной поток, а от неподвижного напряжения. Здесь, в этом святилище полосатого дерева и зелёного сукна, под неумолимым взором портретов отцов-основателей, предстояло решить судьбу «Проекта «Омега». На кону стояли не просто деньги. На кону стояла идея Америки.
Первым поднялся сенатор Клэйборн Росс. Его фигура, прямая, как мачта, в идеально сидящем синем костюме, заслонила пульт. Он не стал листать бумаги.
— Господа, — его голос, низкий и резонирующий, не нуждался в микрофоне. — Мой отец строил «Айову» на верфи в Нью-Йорке. Он рассказывал, как, глядя на её корпус, растущий в доках, люди чувствовали себя… гигантами. Они ковали не корабль. Они ковали судьбу. Сегодня мы снова на перепутье. Враг больше не приходит в очевидных эскадрах. Он приходит в виде помех в эфире, в виде цифр в наших энергосетях, в виде тихой поступи флотов, растущих в тени Тихого океана. Нам говорят, что строить большие корабли, это архаика. Я спрашиваю, а что тогда является мужеством? Что тогда можно считать волей? Корабль «Defiant», это не возврат в прошлое, а ответ будущему, которое стучится в нашу дверь с кулаком, зажатым в гиперзвуковой перчатке. Это наш кулак. Стальной, несгибаемый, видимый за горизонтом. Мы выделяем деньги не на металл. Мы покупаем время. Время, за которое мир поймёт, что американская мощь это не абстракция. Это сорок тысяч тонн неоспоримой реальности, способной прийти в любую точку земного шара и сказать:
«Свобода мореплавания, это не пустой звук, это мы».
Он сел. Тишина длилась несколько секунд, нарушаемая лишь щелчком фотокамер. Его аргумент висел в воздухе: тяжелый, материальный, как броневой пояс.
Ему ответила доктор Элизабет Шоу, сенатор от Коннектикута, бывший ректор Массачусетского технологического института. Хрупкая женщина с седыми волосами, собранными в тугой узел, поправила очки. Её голос был тихим, но каждое слово било, как скальпель.
— Сенатор Росс говорит о воле, я не спорю с волей, а я спорю с мудростью её применения. Двадцать восемь миллиардов долларов. Позвольте мне перевести эту сумму на язык фактов, это стоимость полной модернизации всей инфраструктуры линий электропередач на Восточном побережье, ломающейся под каждым ураганом. Это десятилетний бюджет программы поиска лекарства от болезни Альцгеймера, которая уносит наших стариков. Это создание новой космической станции, на которой можно было бы проводить исследования, способные перевернуть энергетику. Мы же предлагаем вложить эти астрономические средства в… плавучую мишень. В самую большую, самую дорогую мишень в истории. Говорят, это технологии. Но я читала отчёты. Главное чудо данного корабля его энергетическое сердце. Хрупкое, криогенное, уязвимое для одного удачно посланного в сеть вируса или одного снаряда с карбидом вольфрама. Мы строим не дредноут, господа. Мы строим собственный «Ямато», и мы помним, чем закончился его первый и последний поход.
На стороне противников выступил и адмирал в отставке Филип Колдер, некогда командовавший Шестым флотом. Его лицо, изрезанное морщинами и ветром, было непроницаемо.
— Я отдал флоту сорок лет, я командовал авианосными группами, и я говорю вам, что этот корабль ошибка. Не техническая, а стратегическая. Современная война, это война сетей. Быстрота, гибкость, определённость. Этот… левиафан — противоположность всему этому. Он концентрирует невероятную мощь в одной точке. Что делает полководец с такой точкой? Он бьёт по ней всеми имеющимися средствами. Мы создаём для противника идеальную цель. Вместо того чтобы усиливать наш «щит» — систему ПРО, киберзащиту, подводные силы, мы вкладываемся в один сверхдорогой, сверхсложный «меч», который могут сломать в первом же столкновении.
Но тут поднялся сенатор от Мэна, Сара Грейвс. Молодая, с короткой стрижкой и горящими глазами, она говорила не как политик, а как инженер, которым она и была до прихода в сенат.
— Господин Колдер говорит о сетях. Верно. Но каков узел сети? Сервер. Мощный, защищённый, способный обрабатывать гигантские потоки данных. «Defiant» и есть такой узел. Плавучий, непотопляемый сервер смерти и защиты. Его системы управления огнём, его «мозг», это квантовый скачок. Технологии, которые мы создадим для его рельсотронов и лазеров, это новые материалы, новые источники энергии. Это будет наш «аполлоновский» проект! Мы получим не просто корабль. Мы получим технологический рывок, который потянет за собой всю промышленность! Судостроение, металлургию, электронику, IT! Это рабочие места, инновации, возвращение производственного величия, о котором мы все так тоскуем!
— Рабочие места? — взорвался сенатор от Иллинойса, Элиас Беннет. — Да, на пять лет! А что потом? Когда мы построим два этих монстра и одумаемся? Мы получим тысячи уволенных инженеров и верфи, простаивающие без заказов! Это не стратегия развития, а спринт, после которого мы рухнем без дыхания и средств на что-либо ещё!
Споры накалялись. Голоса гремели, нарушая акустику зала. Приводились цифры, цитировались исторические параллели — от британской «Дредноутной лихорадки» до советской программы «Орлан». Сторонники указывали на пугающую скорость роста китайского флота, на российские «Цирконы», способные, по слухам, пробить любую существующую защиту. Противники парировали цифрами о стоимости одного выстрела из рельсотрона и о десятках тысяч дешёвых дронов, которые можно построить на цену одного такого выстрела.
Кульминацией стала речь старейшего сенатора, ветерана Кореи, почти глухого, но сохранившего стальную выправку Джозефа Маккласки. Его помощник громко зачитывал подготовленный текст, но старик вдруг отмахнулся от него и, поднявшись, заговорил сам, цепким взглядом впиваясь в коллег.
— Я был там, в Инчхоне. Мы высаживались под огнём, и знаете, что давало нам силы, когда свистели пули? Вид. Вид орудийных стволов наших линкоров, бьющих по берегу. Это был не просто огонь, а голос родины. Громовой, неумолимый голос, который говорил: «Мы здесь. Мы пришли и мы непобедимы. Сегодня наши враги не верят в наш голос. Они думают, он стал тихим, цифровым, его можно заглушить. Этот корабль… — он ткнул костлявым пальцем в эскиз „Defiant“ на экране. — Этот корабль должен снова дать нам ГОЛОС. Чтобы нас услышали, чтобы все ЗАПОМНИЛИ».
После этих слов наступило долгое, тяжёлое молчание. Даже самые ярые противники потупили взоры. Маккласки сел, его грузное дыхание было слышно в тишине.
Голосование было поименным. Секретарь, словно отбивая скорбный такт, оглашал фамилии: «Росс да». «Шоу нет». «Грейвс да». «Колдер нет». «Беннет нет». «Маккласки да».
В перерыве перед решающим раундом за кулисами царила вакханалия. Лоббисты, адмиралы, аналитики сцепились в тихих, но яростных схватках. Были пущены в ход последние козыри, последние компромиссы. Адмирал Лэндерс, бледный от бессонницы, в своём кабинете давил на сенаторов от верфных штатов, обещая перенести контракты на их предприятия. Министр финансов ворчал о чудовищном дефиците. Но сторонники проекта были неумолимы. Они требовали не просто денег. Они требовали веры.
И вера была куплена ценой крови. Ценой, о которой не говорили в открытых слушаниях. В кулуарах был заключён чудовищный сговор. Чтобы собрать голоса, пришлось пойти на страшные жертвы. Была похоронена программа строительства трёх многоцелевых атомных подлодок нового поколения — ударной мощи подводного флота на десятилетие вперёд. Были заморожены контракты на модернизацию крыла стратегических бомбардировщиков B-1B Lancer — основы дальней авиации. Как ножом по живому, на треть были урезаны ассигнования на программу «Солдат будущего» для армии, на цифровизацию и роботизацию пехоты. Флот вырвал свой кусок мяса, оторвав его от тела других родов войск, это была пиррова победа, от которой в коридорах Пентагона на следующий день пахло бы холодной гражданской войной.