Алексей Кукушкин – Линкор "Трамп". Гнев Персии. (страница 4)
Но в тот вечер, когда председатель комитета, с лицом, выражавшим крайнюю усталость и глубокое отвращение к себе самому, огласил итоги, была одержана именно победа. С перевесом в три голоса, добытым в последний час ценой этих непоправимых жертв, бюджетная комиссия постановила: «выделить запрошенные двадцать восемь миллиардов долларов на закладку головного линкора «Defiant» (BBG-01) и первого серийного корабля, получившего пока лишь индекс «BBG-02».
Когда решение было объявлено, в зале не было ликования. Была гробовая тишина. Сенатор Росс сидел, уставившись в стол, его торжество было отравлено горечью понимания цены. Сенатор Шоу молча собирала бумаги, её лицо было каменным. Они все понимали. Они не просто утвердили строительство кораблей. Они совершили стратегический выбор колоссального масштаба. Они предпочли один гигантский, ослепительный символ множеству невидимых, но жизненно важных систем. Они поставили на один рубец, который должен был зашить рану, вместо того чтобы лечить болезнь.
Инженер Вогель, наблюдавший за трансляцией из своего кабинета в Ньюпорте, не прыгал от радости. Он откинулся в кресле, закрыл глаза и пробормотал себе под нос:
«Ну что ж, Элиас. Теперь ты должен сделать его таким, чтобы все эти жертвы были не напрасны. Теперь ты просто не имеешь права ошибиться».
А в пустом зале заседаний, когда погас свет и остались лишь уборщики, двадцать восемь миллиардов долларов витали в воздухе незримым призраком будущей славы или будущего краха, который теперь, по воле людей в костюмах, должен был обрести форму стали, огня и человеческих жизней. Дорога для «Неудержимого» была открыта. Но вымощена она была не золотом, а сломанными мечтами других проектов и тяжёлой, неподъёмной ответственностью.
Стапели «Блеф-Мастер»
Выбор верфи пал не на гигантов «Ньюпорт-Ньюс» или «Бат-Айрон Уоркс», чьи доки десятилетиями рождали атомных колоссов. Решение было парадоксальным и глубоко стратегическим. Контракт достался верфи «Пьюджет-Саунд Нэйви Шипярд» в Бремертоне, штат Вашингтон, носившей в отрасли неофициальное, но красноречивое прозвище «Блеф-Мастер». В годы Холодной войны здесь под легендами о «буровых платформах» и «научно-исследовательских судах» рождались самые странные и секретные творения флота: корабли-разведчики, подводные носители спецназа, экспериментальные платформы для гидроакустики. Её доки, укрытые в глубоком фьорде за грядой лесистых холмов, были скрыты от посторонних глаз не только заборами с колючкой, но и самой природой. Вечный туман с Тихого океана и низкая облачность служили лучшим камуфляжем, чем любой стелс-покрытие.
Директором «Блеф-Мастера» был Конрад «Конни» Вулф. Бывший капитан атомной подлодки, он обладал упрямством бульдога и циничным юмором человека, видевшего слишком много военных секретов. Его кабинет на верхнем этаже административного корпуса, больше напоминавшего бункер, был завален моделями кораблей, чертежами и пахло старым деревом, табаком и холодным кофе. Когда к нему в дверь без стука вошел доктор Элиас Вогель, Вулф не поднял головы от отчёта.
«Значит, вы тот самый мессия, который принёс нам этот… праздник, — пробурчал Вулф, наконец взглянув поверх очков. — Двадцать восемь миллиардов. Я столько за всю жизнь не видел, даже в заоблачных сметах на „Сивулфов“. Чувствую себя алхимиком, которому велено превратить кучу золота в ещё больше золота, но в форме плавучего супероружия».
Вогель, не дожидаясь приглашения, опустился в потертое кожаное кресло. Усталость легла синими тенями под его глазами.
«Не в форме, Конни. В суть. В металл. Ваши доки. Ваши люди. У вас есть опыт работы с… нестандартными проектами».
«У меня есть опыт зашивать дыры в корпусах, которые официально не должны существовать, — парировал Вулф. — Но это…» Он ткнул пальцем в толстый том технических условий, лежавший между ними. «Это другая вселенная. Километры сверхпроводящих шин, охлаждаемых жидким гелием. Монтажная точность, как в квантовом компьютере, и всё это, в корпусе, который должен выдержать близкий разрыв пятисоткилограммовой боеголовки. Вы понимаете абсурд? Это как попросить часовщика собрать швейцарские часы в кузнечном горне, чтобы они ещё и пули отбивали».
«Поэтому я и здесь, — спокойно ответил Вогель. — Не следить. Не контролировать. Строить. Вместе. Моя команда инженеров растворится в ваших цехах. Ваши сварщики станут моими руками. У вас есть главное: стапель „Дельта“. Единственный на Западном побережье, способный принять корпус длиной более трёхсот двадцати метров и шириной под пятьдесят. Вы строили на нём плавучие доки для „Огайо“. Значит, справитесь».
Вулф хмыкнул, встал и подошёл к огромному окну, за которым открывался вид на акваторию. Дождь, мелкий и настойчивый, стекал по стеклу, за которым в серой мгле угадывались гигантские краны, похожие на скелеты доисторических птиц.
«Стапель „Дельта“… Да, он большой. Но он пуст. И холоден. Чтобы его разогреть для такого проекта, нужны не деньги. Нужна вера. Мои люди… они строили подлодки. Там всё внутрь, скрытно, тайно, а этот ваш „Дефайент“… он будет расти как гриб на виду у всех спутников-шпионов. Каждый заклёпочный шов будет под прицелом».
«Пусть смотрят, — голос Вогеля стал твёрже. — Пусть видят, как рождается новая реальность. Наша задача не скрывать, а делать так быстро и так хорошо, чтобы их аналитики сошли с ума, пытаясь понять, как мы решаем проблемы, которые они сочли нерешаемыми. У вас есть цех №7 с чистой зоной для монтажа электроники?»
«Есть. Для гидроакустических станций „Вирджиний“. Но ваши суперконденсаторы… они потребуют вакуумной среды. У нас такого нет».
«Построим. У вас есть портальные краны грузоподъёмностью в тысячу тонн?»
«На „Дельте“ — есть. Но для монтажа башен рельсотронов вам понадобится точность до миллиметра при ветре с залива, а ветер тут… он имеет привычку менять мнение по три раза в час».
«Значит, будем ставить ночью, в штиль. Или построим ветрозащитный кокон. Конни, я не спрашиваю, что у вас нет. Я спрашиваю, что есть. И как мы можем использовать это, чтобы создать то, чего ещё не было».
Разговор длился шесть часов. Они пили кофе, чертили на салфетках, спорили до хрипоты. Вогель выложил на стол главную проблему: секцию энергетического ядра. Цилиндр диаметром двадцать метров и длиной сорок, где должны были быть смонтированы кольца сверхпроводников. Это был самый сложный узел, сердце будущего корабля. Его нельзя было вставить в уже собранный корпус. Его нужно было строить внутри него, как драгоценный алмаз в оправе.
«Значит, мы строим корпус вокруг него, — заключил Вулф, потирая переносицу. — Сначала килевая секция с усилениями. Потом мы монтируем „ядерный цилиндр“ на стапеле, как ось, а потом наращиваем корпус, словно ракушку, вокруг этого сердца, что чертовски рискованно. Одна ошибка и мы либо раздавим цилиндр напряжением металла, либо получим корпус с перекосом в пару сантиметров, что для рельсотрона смерти подобно».
«Именно так, — кивнул Вогель. — Поэтому нам нужны не сварщики. Нам нужны ювелиры. С лазерными нивелирами вместо луп и с гидравлическими прессами вместо молотков. Где их взять?»
Вулф усмехнулся впервые за весь вечер.
«У меня, доктор Вогель, пол-Бремертона потомственные корабелы. Их деды клепали „Айовы“, отцы варили „Нимицы“. Они могут собрать атомный реактор с закрытыми глазами и приделать к нему винт, который будет петь, как струна. Но ваши нанотолерантности… им понадобится переобучение. И новый инструмент. О котором они пока и слыхом не слыхивали».
«Инструмент завезём. Программы обучения напишем. Но душу в этот металл они вдохнут сами, или не вдохнут. В этом ваш главный вызов, директор. Не в кранах и не в стапелях, а в людях. Вы должны зажечь их, не деньгами, а идеей, чтобы они, приходя на смену, видели не просто работу. Они видели историю. Историю, которую куют их руки».
Вулф долго смотрел в окно, где в сумерках зажглись огни верфи: жёлтые, расплывчатые в дождливой мгле.
«Историю, а? — он обернулся. — Знаете, что они построили здесь в 43-м? Эскортные авианосцы. „Джипы“. Дешёвые, из стали похуже, зато быстро. Их строили за семьдесят дней. Семьдесят! И они выиграли битву в Атлантике. Потому что каждый сварщик, каждый монтажник знал — от его скорости зависит жизнь парней там, в океане. Вы хотите того же? Чтобы они чувствовали ответственность?»
«Я требую этого, — без тени сомнения сказал Вогель. — Потому что через три года на этом стапеле должен встать в воду корабль, от одного вида которого у будущего противника сведет скулы, и он должен быть безупречен. Не как яхта для миллиардера, а как скафандр для астронавта, которому предстоит выйти в открытый космос в эпицентре войны».
Они вышли из кабинета и спустились в цех. Был вечер, но работа не затихала — шла плановая модернизация эсминца. Гул машин, шипение плазмы, рёжкий свет дуговых ламп. Запах озона, масла и горячего металла ударил в ноздри. Вогель остановился, вдыхая этот знакомый, живой запах созидания и разрушения одновременно.
«Здесь, — сказал Вулф, обводя рукой пространство, где под потолком терялись фермы кранов. — Здесь начнётся ваша история. Через месяц мы очистим „Дельту“. Через два начнём резать первую сталь. Но сначала… сначала мы должны будем рассказать этим парням, — он кивнул в сторону группы сварщиков, в перерыве попивавших кофе из термосов, — зачем нам всё это, а это, доктор, будет самая сложная операция. Потому что они народ простой. Они верят в то, что можно потрогать руками, а вы пока можете предложить им только чертежи и обещания».