Алексей Кукушкин – Линкор "Трамп". Гнев Персии. (страница 11)
В пивной в Мюнхене, у телевизора, закреплённого под потолком, компания друзей праздновала день рождения. Кто-то на секунду поднял голову: «О, опять эти американцы со своими игрушками. Переключи на футбол». Так и сделали.
Вернувшись в Овальный кабинет, президент выключил звук у всех мониторов. Гробовая тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь тихим гулом систем вентиляции.
«Вы видите? — наконец произнёс он, обращаясь к своим молчаливым советникам. — Они все там… обсуждают, анализируют, критикуют, пиарятся, а люди… люди просто хотят жить. Они хотят спокойно работать, кормить семьи, смотреть футбол. Им плевать на наши „доктрины“ и „гиперзвуковые угрозы“. Пока их не накроет первая ракета или не вырубится свет на месяц».
Он встал и подошёл к окну, глядя на лужайку.
«Но когда это случится, а это случится, если мы продолжим вот это, — он махнул рукой в сторону экранов, — они будут кричать: „Где была армия? Где был флот? Почему нас не защитили?“ Именно для этого и нужен „Дефайент“. Не для ток-шоу. Не для парадов. Чтобы тот парень в Берлине или та пара в Шанхае могли и дальше думать об ипотеке и ужине, а не о том, как бы выжить. Чтобы эти умники в телевизоре могли болтать что угодно, потому что над ними будет тихо, невидимо и неотвратимо висеть наш „кулак“. Он должен быть и он должен быть готов, еще вчера».
Он обернулся. Его лицо было жестким, как гранит.
«Позвоните Вулфу и Вогелю. Скажите им… что каждый день отсрочки, это не просто задержка графика, а шаг к той самой пропасти, на край которой катится весь этот безумный, болтливый, безразличный мир и мы единственные, кто может его остановить».
Щит для копья
Кабинет директора Верфи «Блеф-Мастер» Конрада Вулфа был заполнен не нарядными политиками, а людьми, от которых пахло металлом, машинным маслом и бессонницей. В центре, за грубо сколоченным столом из дубовых досок, покрытым чертежами, сидел доктор Элиас Вогель. Напротив него, откинувшись в кресле и скептически изучая трехмерную голограмму корпуса, висевшую в воздухе, был президент. Охрана осталась за дверью, это была встреча не президента и подрядчика, а Заказчика и Творца.
«Мистер президент, — начал Вогель, его голос был хриплым от усталости, но твёрдым, как сталь его корабля. — Мы на переломном этапе. Киль, шпангоуты, обшивка до главной палубы, переборки цитадели, корпус сформирован. На прошлой неделе мы вкатили в док энергетическое ядро „Циклоп“ от General Electric. Через месяц ждём первую башню с „Мьёльниром“ из Мэна. Контейнеры с пусковыми шахтами и ракетами от Boeing уже на пути. Корабль обретает плоть. Но сейчас мы должны принять ключевое решение о его коже, я говорю о броне».
Хозяин Белого дома нахмурился, водя пальцем по полупрозрачному изображению корпуса: «Броня? Я думал, главное, это ваши супер-пушки и невидимые технологии. Разве стелс и скорость не важнее? Всюду говорят, что броня устарела».
«Стелс - иллюзия, которая развеивается при первом включении нашего рельсотрона, — парировал Вогель. — Мы излучаем гигаватты энергии. Нас будет видно, как ёлку на Рождество. Скорость… 30 узлов, это не скорость, это экономичный ход для гиганта. Наш главный козырь не скрытность и не бегство. Это выживаемость. Способность принять удар и нанести ответный, сокрушительный. „Дефайент“ не должен уворачиваться. Он должен выстоять под первым, самым страшным залпом противника, чтобы нанести свой. Для этого ему нужен щит. Современный, умный, страшно дорогой щит».
Он взял планшет, и голограмма преобразилась, показывая разрез борта. «Мы отказались от монолитной цементированной стали, как на старых «Айовах». Наша броня, это композитный «пирог», многослойная матрица.
Вогель взял планшет, и голограмма корпуса заструилась, словно живая. Вместо сухих слоёв он начал говорить иначе, с холодной страстью визионера, показывающего чудо.
«Представьте снаряд, мистер президент, — начал он, и его голос приобрёл почти поэтическую окраску. — Кусок вольфрама, летящий быстрее звука. Как копьё, которое должно пронзить нашего стального зверя, и вот оно ударяет. Но встречает не просто толстую сталь, как у старого „Бисмарка“. Встречает… хитрость. Самую изощрённую механическую хитрость, какую только мог придумать наш ум».
Он увеличил изображение, показывая тончайшую наружную оболочку. «Первый слой. Вы видите эту гладкую поверхность? Это не сталь, а самоубийца. Керамика на основе карбида бора, твёрже алмаза. Её задача не остановить снаряд. Её задача предать его. При ударе она не крошится, а взрывается в мельчайшую, сверхтвёрдую пыль. Это как подставить под топор наковальню из хрусталя. Лезвие останется целым, но сам топор отскочит с выщербленной, разбитой рукой. Этот слой отнимает у пенетратора его спесь, его скорость, дробит его остриё ещё до того, как оно коснётся настоящей брони. До сорока процентов его энергии рассеивается в облаке абразивной пыли, которая тут же начинает истирать его самого. Это наш первый и самый коварный слуга».
Президент, прищурившись, внимательно смотрел на голограмму: «Звучит, как научная фантастика. Но красиво. Продолжайте».
«За этим предателем, — продолжал Вогель, переходя к следующему слою, — скрывается ловушка. Мы называем это „динамической решёткой“. Вы помните старые кольчуги? Они не останавливали стрелу, они её запутывали, лишали силы. Наша решётка — кольчуга двадцать первого века. Сделанная из сплава, который помнит свою форму, и наполненная жидкостью, которая при ударе становится твёрдой, как камень. Снаряд, уже ослабленный, вязнет в ней. Сетка растягивается, но не рвётся, она тянется, как паутина, распределяя удар по площади в метр, где ожидался сантиметр, а потом, когда напряжение спадает, металл „вспоминает“, как он должен лежать, и частично возвращается на место. Это не просто броня, мистер президент. Это живая, дышащая плоть корабля, способная залечивать раны ещё до того, как прозвучал сигнал тревоги».
«Живая плоть? — переспросил президент, и в его глазах мелькнула искра одобрения. — Мне нравится. Дорогая плоть, наверное».
«Безумно дорогая, — кивнул Вогель. — Но следующая часть, уже не плоть, а кости, сердцевина, основной бронепояс, и здесь мы снова не стали тупо лить сталь. Мы создали… слоёный пирог из адских материалов».
Он переключил изображение, показав пакет из разноцветных слоёв: «Вот мартенситно-стареющая сталь Maraging 350. Представьте себе лезвие самурайского меча, но толщиной в ладонь. Её задача встретить то, что осталось от снаряда, и раскрошить его в мелкую гранулу. Но если бы это была только она, осколки разнесли бы всё внутри, поэтому за ней углерод-углеродный композит. Волокна, из которых делают тормоза шаттлов при входе в атмосферу. Он невероятно жаропрочный и прочный. Он ловит эти раскалённые осколки, как паутина ловит искры, опутывает их, не даёт им лететь дальше, а за ним пористый алюминий. Лёгкий, как пена, но под ударной волной он сжимается, как губка, поглощая энергию взрыва или удара, которая идёт следом. Это не просто стена, сэр. Это конвейер смерти для любого снаряда: расколоть, поймать, поглотить. Как те древнеримские легионы, которые в первой шеренге метали пилумы, чтобы сломать строй врага, во второй рубились мечами, а в третьей подхватывали и добивали».
«Римляне, говорите? — Президент усмехнулся. — Рим не спасла его броня, его спасла дисциплина и желание побеждать».
«Именно, — парировал Вогель. — И наша последняя линия обороны, это дисциплина. Пустое пространство — спейсер. Последняя уловка. Даже если что-то прорвётся сквозь первые три линии, здесь, в пустоте, оно потеряет остатки энергии, и его встретит последний страж — подкладка из кевлара и керамики. Та самая, что в ваших бронежилетах, только в сотни раз мощнее. Она остановит последние осколки, не дав им вонзиться в живую плоть корабля, в его кабели, трубопроводы, в его экипаж».
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание: «И весь этот „пирог“, мистер президент, вся эта хитроумная, многослойная ловушка, имеет общую толщину всего 40 сантиметров. Но то, что она делает с кинетическим снарядом, эквивалентно полутора метрам цельной, кованой стали с линкоров Второй мировой. Мы не утяжелили корабль. Мы дали ему умную кожу. Кожу, которая не просто принимает удар, а разоружает противника, заставляя его собственное оружие работать против него самого».
Президент долго молчал, вглядываясь в сложную структуру на экране. Потом медленно кивнул: «Вы говорите не о броне. Вы говорите о системе уничтожения удара. Вы не защищаете корабль, вы атакуете атаку, исповедуя принципы айкидо. Это… извращённо гениально и чертовски дорого».
«Свобода, мистер президент, тоже дорога, — тихо сказал Вогель. — А эта броня и есть физическое воплощение свободы для этого корабля. Свободы действовать, не оглядываясь на страх первого удара. Мы строим не просто орудие войны. Мы строим оплот, и оплот должен быть неколебим. Иначе зачем всё это?»
Президент подошёл к окну, за которым маячил тёмный силуэт «Дефайента».
«Ладно, Элиас. Делайте свою „умную кожу“. Делайте свою ловушку. Я куплю эту сказку. Но помните, если хоть один китайский или иранский снаряд пробьёт эту вашу римскую фалангу из карбида и кевлара, вся эта прекрасная метафора разобьётся о простой факт провала, а я терпеть не могу провалов, особенно дорогих».