Алексей Кукушкин – Эпическая ярость. Первая неделя Epic Fury. The First Week (страница 6)

Двадцать восьмое февраля, 04:30 утра. В бункере работает только красное аварийное освещение, которое превращает лица моих офицеров в маски из камня и крови. Передо мной на столе разложены карты: Персидский залив, Ормузский пролив, побережье ОАЭ, Катар, Бахрейн. На каждом объекте американская база, военный порт, стратегический узел, стоят флажки с координатами. Мы готовили этот удар полгода. Цели распределены, ракеты заправлены, расчеты сидят в стартовых позициях, рассредоточенных по всему Западному Ирану. Ждем только сигнала и когда они сделают первый шаг.

В 05:15 приходит шифровка из Тегерана. Оперативный дежурный, молодой лейтенант Хоссейн, читает ее вслух дрожащим голосом: «Америка и Израиль начали операцию. Удары нанесены по Тегерану, Исфахану, Куму, Кереджу, Керманшаху...»

Я перебиваю: «По Керманшаху? Уточните по Керманшаху!»

Хоссейн смотрит в бумагу, потом на меня, и я вижу в его глазах то, что видеть не хочу. «Так точно, полковник. Керманшах в списке целей. Район Минабе».

"Минабе. Там школа и мой сын Али. Ему двенадцать лет?"

Я выхожу из-за стола, и мир вокруг меня исчезает, нет ни бункера, ни офицеров, ни карт с флажками. Есть только одно слово, стучащее в висках: "Минабе. Али".

Я вспоминаю его лицо вчера вечером, когда мы говорили по телефону. Он просил купить ему новый футбольный мяч, потому что старый лопнул. Я обещал привезти в пятницу. Он смеялся и говорил: «Папа, ты опять забудешь, ты вечно на своей войне забываешь про меня».

Я не забыл, я купил этот мяч. Он лежит у меня в машине, зеленый, с белыми звездами. Я везу его Али.

В 06:40 приходит уточненный доклад. Я сижу в своем углу, сжимая в руках фотографию сына Али, в школьной форме, с ранцем за спиной, улыбающийся, счастливый. Лейтенант Хоссейн подходит, протягивает лист бумаги. Я читаю и перестаю дышать. «Школа Минабе. Прямое попадание. По предварительным данным, погибли 165 человек, большинство дети. Среди погибших...»

Дальше я не читаю. Я знаю. Я все знаю. Али там. Мой мальчик. Моя кровь. Моя жизнь. Он лежит под обломками, и я ничего не могу сделать. Ничего.

Я сижу так, наверное, час. А может, минуту. Время в бункере течет иначе. Перед глазами проносятся лица: Али, когда он родился, крошечный, сморщенный, с моими глазами. Али, когда сделал первый шаг. Али, когда пошел в первый класс и гордо нес букет. Али, когда сказал: «Папа, я хочу быть летчиком, как ты, только не убивать, а спасать людей». Спасать. Его убили. Мою надежду. Мое будущее. Мое сердце.

В 07:15 я подхожу к карте. Мои офицеры замерли, глядя на меня. Я знаю, что они видят полковника Самади, который всегда был спокоен как скала, сейчас похож на сжатую пружину, готовую разорвать любого, кто подойдет слишком близко. Я смотрю на цели: Эль-Удейд, Дубай, Бахрейн, Дукм, танкеры в проливе. Потом поворачиваюсь к своим людям и говорю: «За каждого из них. За каждого ребенка, который погиб сегодня. Мы ответим за каждого. Начинаем атаку».

Мой заместитель, подполковник Нариман, старый волк, прошедший Сирию, подходит и тихо говорит: «Реза, часть наших пусковых установок уничтожена в первом ударе. Американцы работали точно, били по позициям, которые мы считали скрытыми. У нас минус тридцать процентов ракетного потенциала. Мы не сможем ударить по всем целям с максимальной мощностью».

Я киваю, так как знаю их «умные» бомбы нашли наши позиции в Исфахане и Тебризе, но то, что осталось, это все еще смерть. Смерть, которую мы пошлем им в ответ.

Бункер встречает меня привычной тишиной и запахом бетонной пыли, смешанным с потом тридцати человек, которые не спали двое суток. Я стою над картой Катара, и палец мой упирается в точку, отмеченную жирным красным крестом. Авиабаза Эль-Удейд, расположенная в пустыне в тридцати километрах к юго-западу от Дохи. Я знаю об этом месте все, потому что готовился к этому удару полжизни. Пять с половиной квадратных километров американской военной мощи, главный форпост Центрального командования США на Ближнем Востоке. Десять тысяч военнослужащих, две взлетно-посадочных полосы длиной почти пять километров каждая, способные принимать любые самолеты НАТО. Там базируются стратегические бомбардировщики B-52, истребители пятого поколения F-22 Raptor, самолеты-заправщики KC-135, без которых их авиация не может достать до наших границ. Разведчики RC-135, беспилотники Global Hawk. Это глаз Америки, это ее кулак, занесенный над нашими головами. Сегодня мы этот кулак отрубим.

Я смотрю на часы: 09:15 утра. В Тегеране только что отгремели первые взрывы, школа Минабе уже превратилась в братскую могилу для полутора сотен детей, включая моего сына, о чем я пока не знаю, но скоро узнаю. Американцы и израильтяне празднуют успешное начало своей «Эпической ярости». Они думают, что мы сломаны, что мы в панике, что будем отсиживаться в бункерах и молить о пощаде. Они не знают Резу Самади. Они не знают, что за каждую ракету, упавшую на Иран, они заплатят десятком своих. В наушниках звучит голос оператора: «Полковник, все установки готовы. Ждем вашей команды».

Перед пуском я всегда мысленно прохожу по всей цепочке. У нас двенадцать ракет: шесть «Хейбар» и шесть «Хорремшехр».

«Хейбар» это наша гордость, твердотопливная ракета средней дальности, названная в честь знаменитой битвы времен пророка Мухаммеда. Дальность в 1450 километров, вес боеголовки почти тонна, скорость на конечном участке достигает двадцати тысяч километров в час. Она маневрирует в атмосфере, меняет траекторию, уходит от перехвата.

Ракета «Хорремшехр» тяжелее, дальность под две тысячи километров, боеголовка полторы тонны, но она более уязвима для ПВО. Поэтому я распределяю их так: «Хейбары» идут первыми, пробивают коридор, «Хорремшехры» добивают то, что осталось. Дополнительно пускаю восемь «Шахедов-136» — маленьких дронов-камикадзе, дешевых, массой под две сотни килограммов, с боеголовкой в сорок кило. Их задача довершить хаос и ударить по тому, что уцелеет после ракет. Американцы презирают «Шахеды», называют их «летающими газонокосилками», хотя сами начали копировать. Пусть презирают, моя «газонокосилка» сегодня скосит их базу.

В 09:40 я даю команду. В подземных шахтах, в мобильных установках, рассредоточенных по горам Загрос на площади в сотни квадратных километров, начинается ад. Сначала я слышу только гул, потом земля под ногами вздрагивает, и первая ракета уходит в небо. Я представляю, как это выглядит там, на поверхности: из-за скал, из-за песчаных барханов, из-за придорожных кустарников взлетают двенадцать столбов огня и дыма, прочерчивая небо белыми инверсионными следами. Для наших врагов это зрелище смерти. Для меня как молитва.

«Аллаху акбар», — шепчу я вслед каждой ракете. Их двенадцать. Двенадцать посланников гнева. Двенадцать ответов за каждую минуту этой проклятой войны.

На экране радара я вижу, как двенадцать точек набирают высоту, уходят в стратосферу, чтобы потом, на подлете к цели, спикировать вниз с неотвратимостью камня, брошенного с небес. Они летят над нейтральными водами Персидского залива. Американские радары в Катаре, конечно, засекают пуск почти сразу. Я знаю, что сейчас там, в Эль-Удейде, воет сирена, люди в панике бегут в бункеры, операторы ПВО вцепляются в свои кресла и молятся, чтобы их «Пэтриоты» сработали. Пусть молятся, их боги сегодня глухи.

В 10:02 первые ракеты входят в зону поражения катарской ПВО. У них там стоят батареи MIM-104 Patriot, лучшие американские зенитные комплексы, которые умеют сбивать баллистические ракеты. Я смотрю на экран и вижу, как одна за другой наши точки начинают мигать и исчезать. Четыре. Пять. Шесть. Восемь. Восемь ракет сбито. «Пэтриоты» работают как часы, американцы могут гордиться своими инженерами. Но четыре прорвались. Четыре наших «Хейбара» обманули систему, ушли на пределе возможностей, нырнули вниз так резко, что никакой перехватчик не успел за ними.

Я задерживаю дыхание. Четыре ракеты это четыре тонны взрывчатки, падающие на базу. Этого достаточно, чтобы превратить ад в еще больший ад. Через минуту приходит доклад с беспилотника наблюдения, который висит над Катаром на недосягаемой высоте.

Я слышу голос оператора: «Попадание! Первая в топливное хранилище. Большой взрыв. Сильный пожар. Дым поднимается на километр».

Я сжимаю кулак. Топливо это кровь любой авиабазы. Без керосина их F-22 просто очень дорогие статуи в пустыне.

«Вторая ракета угодила в ангар с техникой. Предположительно, уничтожены три самолета-заправщика KC-135».

Это даже лучше, чем бомбардировщики. Заправщики их логистика и способность проецировать силу на наши границы, без дозаправки в воздухе американские самолеты не могут долететь до Ирана и вернуться обратно. Сегодня мы лишили их этой возможности, по крайней мере, на время.

Третья ракета падает на взлетно-посадочную полосу. Огромная бетонная лента, способная принимать космические челноки, превращается в лунный кратер. Воронка диаметром двадцать метров, глубиной пять. Пока они ее заделают, а на это уйдут сутки, даже с их инженерными батальонами, ни один самолет не взлетит с Эль-Удейда. Мы парализовали главную воздушную гавань Америки в регионе.

Четвертая ракета бьет по казармам. Я не знаю точно, сколько американских солдат погибло сегодня, и, честно говоря, мне плевать. Для меня важнее другое: мы показали, что можем достать их везде. Даже за их бетонными стенами, даже за их системами ПВО, даже под защитой их союзников-арабов, которые продали свою душу за американские доллары.