Алексей Кукушкин – Эпическая ярость. Первая неделя Epic Fury. The First Week (страница 5)

Я сняла перчатки, сорвала халат и выбежала на улицу, даже не спросив разрешения.

Тегеран горел. Я никогда не видела свой город таким. Наверное, так он выглядел в восьмидесятом, во время ирано-иракской войны, когда Саддам бомбил нас химическим оружием. Дым поднимался над кварталами черными столбами, сливаясь в одну огромную тучу, закрывшую солнце. Люди бежали по улицам, кто-то с вещами, кто-то с детьми на руках, кто-то просто так, потому что бежать было единственным, что они могли делать. Женщина в черном чадоре сидела прямо на асфальте и раскачивалась, издавая горлом такой звук, что у меня сердце сжималось. Мужчина пытался поднять ее, но она не двигалась. Машины сигналили, военные грузовики проносились мимо, где-то стреляли, то ли наши ПВО, то ли мародеры, непонятно.

Я поймала такси, чудом поймала, потому что все машины были заняты ранеными или беженцами. Водитель — пожилой мужчина с седой бородой, в выцветшей рубашке и с четками в руках — спросил: «Куда, дохтар?»

Я сказала: «В Минаб. Школа».

Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида, и я увидела в его глазах такую боль, что поняла, что у него тоже кто-то там. Он перекрестился по-шиитски, поднес руку к губам, потом ко лбу и нажал на газ. Всю дорогу мы молчали, только радио в машине передавало сводки на фарси и английском:

«Прямое попадание в школу Минабе… число погибших уточняется, по предварительным данным, не менее ста человек… Израиль и США начали скоординированную операцию "Эпическая ярость"… Иран обещает жесткий ответ… Взрывы прогремели в более чем десяти городах…»

Я зажимала уши и смотрела в окно. Мимо проплывали кварталы, которые я знала с детства: базар, где мама покупала специи, парк, где мы с Зейнаб кормили голубей, мечеть, куда мы ходили на праздники. Все это было сейчас чужим, искаженным, покрытым копотью и пылью. На перекрестке стоял сгоревший автобус, вокруг него суетились спасатели, вытаскивая тела. Я отвернулась, так как не могла смотреть. Если я начну смотреть на всех, я не доберусь до Зейнаб.

Когда мы приехали, я не узнала это место. Школа, где я сама училась когда-то, где Зейнаб писала свои первые буквы, где пахло мелом и детскими обедами и где на переменах всегда было шумно от детского смеха, превратилась в груду камней. Серых, острых, безжалостных камней, под которыми лежали дети. Много детей. Спасатели работали в бешеном темпе, разбирая завалы руками, ломами, чем придется, и доставая тела, маленькие, хрупкие, похожие на сломанных кукол. Я побежала к ним, показывая удостоверение медсестры: «Моя сестра! Зейнаб Мортазави! Двенадцать лет! Черные волосы, розовая куртка!»

Они кивнули и разрешили мне искать. Один из спасателей, молодой парень в форме КСИР, с окровавленными руками и безумными глазами, крикнул мне: «Ищите в восточном крыле, ханум! Там классы младших!»

Я искала три часа. Три часа, которые показались мне вечностью, тремя жизнями, тремя кругами ада. Я разбирала камни руками, сдирая кожу в кровь, не чувствуя боли. Я звала ее: «Зейнаб! Зейнаб-джан, это я, Лейла! Отзовись, милая! Пожалуйста, отзовись!»

Вокруг меня плакали другие матери, другие сестры, другие люди, потерявшие все. Женщина в разорванном платке выла над телом девочки лет восьми. Мужчина молча сидел на камнях и держал на руках маленькую ножку в розовом носочке. Больше ничего не держал. Только ножку, а я все звала и звала, пока не охрипла, пока горло не сжалось спазмом, пока не перестала чувствовать голос.

Небо над Минабе было серым от дыма, но сквозь него иногда пробивалось солнце, равнодушное, холодное, февральское солнце, которому не было дела до нашей боли. Где-то в горах Эльбурс, на севере, лежал снег, белый и чистый, как будто другой мир, где нет войны, а здесь была грязь, кровь, пыль и смерть. Я смотрела на эти горы, на эти древние вершины, которые видели столько войн, и думала: "Сколько еще? Сколько еще мы будем убивать друг друга? Сколько еще детей должно погибнуть, чтобы взрослые поняли, что это бессмысленно?"

Горы молчали. Они всегда молчат.

Когда спасатель подошел ко мне и сказал: «Ханум, пойдемте. Кажется, мы нашли», я уже знала. Я уже все знала по его лицу, по тому, как он отвел глаза, по тому, как его руки дрожали. Я пошла за ним, спотыкаясь о камни, падая, поднимаясь и снова идя. Она лежала под большой бетонной плитой, прикрывая голову руками, как учили в школе во время учебных тревог. Ее лицо было спокойным, почти сонным, только кровь на виске говорила о том, что она не спит. Розовая куртка, которую мама купила ей на день рождения, была вся в пыли и крови. Волосы, которые я заплетала ей в косички перед первым классом, разметались по камням.

Я упала на колени рядом с ней. Я не плакала, нет, сначала я не плакала, я просто сидела и смотрела на нее, гладила ее холодные руки, поправляла волосы, стирала пыль с лица. Я говорила ей что-то, глупое, нежное, как в детстве: «Зейнаб-джан, ты такая красивая, ты моя хорошая, ты моя умница».

Я вспоминала, как она впервые пошла в школу, как боялась, и я держала ее за руку всю дорогу. Как она принесла первую пятерку и прыгала от радости. Как мы пекли с ней печенье на Новруз, и она вся была в муке, как она смеялась, этот смех я буду помнить всегда.

Под ее телом я нашла тетрадь. Синяя обложка с котиками, которую она купила сама, потому что котики ее любимые. Тетрадь по математике, сорок восемь листов, исписанная ее аккуратным детским почерком. Я открыла ее наугад, и слезы наконец хлынули из глаз, потому что на последней странице, там, где она всегда записывала домашние задания, дрожащими буквами было выведено: «Завтра контрольная. Я боюсь».

Завтра, контрольная, я боюсь. Она боялась контрольной, а должна была бояться бомб. Но кто мог знать, что контрольная не наступит никогда?

Я сидела среди руин, прижимая к груди тетрадь сестры, и смотрела на горы. Солнце садилось за Эльбурс, окрашивая снежные вершины в розовый и золотой. Такие же краски видели мои предки тысячу лет назад. Такую же красоту. Но тогда не было дыма над Тегераном. Не было этого запаха смерти. Я думала о Персеполе, о нашей древней столице, которую сжег Александр. Я думала о том, что мы пережили его, пережили арабов, монголов, турок, пережили все империи, которые пытались нас уничтожить. Переживем ли мы это? Переживет ли Иран этот новый пожар? Или в этот раз огонь погасит нас?

Я не знала ответа. Я знала только одно: я должна вернуться в больницу. Там ждут раненые. Там ждет работа. Там ждет жизнь, которая, несмотря ни на что, продолжается. Я встала, поцеловала Зейнаб в лоб, холодный, как лед, и закрыла ей глаза. Потом взяла тетрадь и пошла прочь. Спасатели выносили тела, матери кричали, мужчины плакали, а я шла, не оглядываясь. Потому что если я оглянусь, я останусь там навсегда.

В больницу я вернулась уже затемно. Тегеран горел, но в окнах «Шахид Раджаи» горел свет жизни и борьбы. Я вошла в приемный покой, и там снова была кровь, крики, суета. Доктор Салехи увидел меня, подошел, положил руку на плечо. Он ничего не спросил. Он все понял по моим глазам, по тетради в моих руках, по тому, как я молчала. Я сказала ему только: «Я готова работать».

Он кивнул и ушел к раненым, а я пошла в ординаторскую, положила тетрадь в свой шкафчик, надела чистый халат и пошла в операционную. Меня ждали. Они всегда ждут.

Ночью, когда поток раненых немного схлынул, я вышла на крышу больницы. Тегеран лежал внизу, израненный, дымящийся, но живой. В темноте то тут, то там вспыхивали огни, то ли пожары, то ли работа спасателей, то ли просто жизнь, которая не сдается. Где-то в небе гудели самолеты, наши или их, уже не разобрать. Ветер дул с гор, холодный, чистый, приносящий запах снега и сосен. Я смотрела на звезды, которые равнодушно горели над этим безумием, и вспоминала, как Зейнаб любила их считать.

«Лейла, смотри, падающая звезда! Загадай желание!»

Я загадала тогда, чтобы она выросла счастливой. Звезда упала, а желание не сбылось. Но другие звезды горели. Тысячи, миллионы звезд. И где-то там, внизу, в больнице, лежали люди, которых мы сегодня спасли. Женщина Марьям с маленьким Омидом. Мальчик без родителей, но с надеждой в глазах. Старик без дома, но живой, и я думала:

"Может быть, в этом и есть смысл? Не в том, чтобы выжить самой, а в том, чтобы помочь выжить другим? Может быть, так Иран и выживает тысячу лет, не благодаря генералам и политикам, а благодаря простым людям, которые встают после каждого удара и продолжают делать свое дело?"

Я спустилась вниз, прошла мимо палат, мимо операционных, мимо всего этого кошмара. Села за стол, открыла тетрадь на последней странице и долго смотрела на детский почерк: «Завтра контрольная. Я боюсь».

Потом взяла ручку и написала ниже: «28 февраля 2026 года. Лейла. Я тоже боюсь, Зейнаб. Я очень боюсь, но я не сдамся, и ты бы не хотела, чтобы я сдалась, ты бы хотела, чтобы я боролась, за себя, за других, за Иран. Я буду бороться, сестренка. Обещаю тебе».

Ответ Персии (волны 1-5)

Бункер под Керманшахом пахнет бетонной пылью, потом и страхом, хотя никто из моих людей никогда не признается в последнем. Мы сидим здесь уже третьи сутки, с тех пор как американские бомбардировщики B-2 начали свои облеты над Индийским океаном, и каждый час ожидания выматывает сильнее, чем любая война. Я, Реза Самади, полковник Корпуса стражей исламской революции, командую ракетным дивизионом, который должен стать кулаком возмездия, если враг посмеет ударить по нашей земле. Мне пятьдесят два года, из них тридцать я отдал армии. Начинал еще в ирано-иракскую, мальчишкой, в окопах Хорремшехра, где воздух был черен от дыма иранских нефтяных скважин, подожженных Саддамом. Тогда я думал, что хуже быть не может. Я ошибался.