Алексей Кукушкин – Эпическая ярость. Первая неделя Epic Fury. The First Week (страница 3)
Я кивнул, снял шлем и глубоко вдохнул. Воздух пах гарью, керосином и потом. Обычный воздух войны.
Вечером, вернувшись в комнату отдыха, я включил телевизор. Хотел просто шума фона, чтобы заглушить тишину в голове. По всем каналам шли репортажи об ударе. CNN, BBC, «Аль-Джазира», все показывали одно и то же, дым над Тегераном, разрушенные здания, крики людей. Я переключал каналы, пока не наткнулся на иранский государственный. Диктор что-то говорил на фарси, а внизу шли титры на английском. Я не сразу понял смысл. А когда понял, то моё сердце остановилось.
«Школа Минабе. Прямое попадание ракеты. По уточненным данным, погибли 108 детей».
Я смотрел на экран и не верил. Школа. Дети. Сто восемь. Я начал судорожно вспоминать свою цель, свои ракеты, свои координаты. Я делал все правильно, я наводил точно, я не мог промахнуться. Не мог. Но цифры на экране не врали, кто-то промахнулся, кто-то убил сто восемь детей, и этот кто-то, возможно, был я?
Я выключил телевизор. В комнате стало тихо, так тихо, что я слышал, как стучит кровь в висках. Я сел на кровать и уставился в стену. Перед глазами стояло лицо Ариэля. Ему семь. Ровно столько же, сколько тем детям. Я представил, как он лежит под обломками, как зовет меня, а я не слышу, или слышу, но не могу помочь, или я сам, своими руками, своими ракетами...
Этой ночью я не сомкнул глаз. Я лежал и смотрел в потолок, а перед глазами проносились лица: дед с его «Стеном», отец с его танками, Нофар, Ариэль, и сто восемь незнакомых детей, которых я убил. Или не я? Я не знал, и это «не знал» было хуже любого приговора. Потому что если я, то как жить дальше? А если не я, то почему я чувствую себя убийцей?
Точка на экране
Я ненавижу запах собственного пота, перемешанный с запахом машинного масла и переработанного воздуха. Это амбре, визитная карточка подводного флота США, и, черт возьми, я вдыхаю его уже двадцать лет. Двадцать лет под водой, двадцать лет в этой стальной трубе, которую мы гордо называем «кораблем». Иногда мне снится сон, что я стою на вершине горы в Колорадо, где я вырос, и ветер, настоящий, свежий, горный ветер дует мне в лицо, а потом я просыпаюсь, утыкаюсь носом в подушку, пропахшую озоном и потом, и понимаю, что я снова здесь, внизу. Под толщей воды, которая давит на корпус с такой силой, что, если бы я мог слышать, я бы оглох от этого скрежета.
Меня зовут Майкл Торрес, мне сорок четыре, и я командую атомной подводной лодкой USS «Техас» (SSN-775). Это «Вирджиния», третья в серии, и она моя жена, моя любовница, моя тюрьма и мой храм одновременно. На борту сто тридцать семь человек, и каждый из них полный идиот, гений, герой или трус, но все они мои дети. Я отвечаю за них головой перед адмиралами, перед президентом и, если верить бабушке, перед Богом. Бабушка, кстати, мексиканка, католичка и до сих пор ставит свечки за моего «ангела-хранителя в железной рыбе».
Я ей говорю: «Бабушка, это подлодка, а не рыба», а она крестится и бормочет: «Рыба, сынок, рыба. Господь Иисус рыбаков любил».
Спорить с ней бесполезно.
Двадцать седьмое февраля 2026 года. Мы в Ормузском проливе, на глубине шестьдесят метров, лежим на грунте и слушаем. На подлодке всегда тихо, это первое, что чувствуешь, когда попадаешь сюда снаружи. Не просто тихо, а вакуумно тихо, как в гробу, если только представить, что в гробу еще кто-то дышит и перешептывается. Машины работают на минимальных оборотах, гидроакустики вслушиваются в шумы пролива, а я сижу в своей каюте и читаю рапорты. Каюта у меня настоящая роскошь, два на три метра, койка, стол, терминал связи и фотография жены Сьюзен, которая улыбается так, будто знает что-то, чего не знаю я. Сьюзи улыбается с пластиковой рамки, и я в который раз думаю, зачем она вышла за подводника? Наверное, потому что в восемнадцать лет мы оба были молодыми идиотами и верили, что любовь победит все.
Она побеждает, да. Пять месяцев в году я на базе, семь под водой. Двое детей, которые видели меня на выпускном по скайпу, и жена, которая научилась менять прокладки в унитазе и вызывать электриков, потому что мужа вечно нет. Нормальная американская мечта, только с морской болезнью. Старший, Томми, говорит, что хочет в летчики, как дядя Джо. Младшая, Эмили, хочет стать ветеринаром и лечить хомячков. Я смотрю на их фотографии, приклеенные скотчем над терминалом, и думаю: лишь бы вы не пошли в подводники. Лишь бы вы дышали нормальным воздухом и видели небо над головой, а не эту проклятую стальную трубу.
Сегодня утром на завтрак давали яичницу с беконом. На подлодке, между прочим, кормят отлично, когда мы не в режиме экономии. Повар у нас, чиф Петрович, американец польского происхождения, готовит так, что в ресторане на суше за такие деньги мордой об стол биться будут. Я сидел в кают-компании, жевал бекон и слушал, как лейтенант Джонсон травит байки про свою девушку. Джонсону двадцать три, он только с училища, и у него вечные проблемы с бабами. Ну, как проблемы, стандартный набор, она его не понимает, он ее не понимает, и вообще, «коммандер, у женщин в голове сплошной хаос».
Я смотрел на него и вспоминал себя в его возрасте. Тоже ныл, тоже страдал. Теперь смотрю и думаю, дурак ты, парень. Женщины это лучшее, что есть в этой жизни, просто ты пока слишком молод, чтобы это понять.
После завтрака я поднялся в центральный пост. Там всегда полумрак, красное освещение, чтобы глаза привыкали к темноте, и тишина, нарушаемая только шепотом акустиков. Океан снаружи живет своей жизнью, и наша задача эту жизнь слушать. Гидроакустик, старшина Мерфи, парень с ирландской фамилией и абсолютным слухом на шумы, сидел в наушниках и кивал в такт каким-то звукам. «Что там, Мерфи?» спросил я.
Он обернулся, снял один наушник: «Иранцы, сэр. Ракетные катера в проливе. Шумят как стая сельдей в банке».
Я усмехнулся. Мерфи всегда сравнивает военные корабли с рыбой. Говорит, так проще запоминать акустические портреты. Иранские катера у него кильки, эсминцы треска, а наши подлодки киты.
Я ему говорю: «Мерфи, а почему мы киты?»
Он отвечает: «Потому что киты, сэр, умные, большие и всегда знают, что делают».
"Лесть, конечно, но приятно".
В 14:35 пришла шифровка из центра. Я вскрыл конверт, прочитал, перечитал еще раз и положил на стол. Руки слегка дрожали, но не от страха, а от предчувствия. Двадцать лет службы, и каждый раз одно и то же, перед боем адреналин закипает в крови, как кофе в старой турке. В шифровке было всего три слова: «Топить иранский флот». И координаты. Операция начиналась сегодня, а не завтра. Я нажал кнопку внутренней связи и сказал:
«Внимание всем. Боевая тревога. Всплываем на перископную глубину».
Лодка ожила. Люди, которые минуту назад пили кофе и травили анекдоты, превратились в идеально отлаженный механизм. Зашумели насосы, цистерны приняли балласт, и «Техас» медленно, как огромный кит, начал всплывать. Я смотрел на глубиномер: шестьдесят метров, пятьдесят, сорок, тридцать. На двадцати метрах я поднял перископ. Вода за иллюминатором была зеленой, мутной, но сквозь эту муть я увидел небо. Настоящее, серое, февральское небо, по которому бежали низкие облака. Всего на несколько секунд, но я успел вдохнуть этот момент. Потом убрал перископ и скомандовал:
«Приготовиться к пуску».
В 16:10 гидроакустики засекли цель. Иранский ракетный катер IRIS «Пейкан» шел по проливу на скорости тридцать узлов, рассекая воду, как нож масло. Маленький, юркий, наглый. На экране сонара он был просто точкой, светящейся меткой, но я знал, что там, на этом катере, люди. Тридцать два человека. Молодые парни, такие же, как мой Джонсон, наверное. Они пили чай, травили свои байки, может быть, смотрели на фотографии своих девчонок, а я сейчас должен был отправить их на дно.
«Коммандер, цель захвачена», доложил старшина.
«Приготовить SLAM-ER», ответил я.
Голос мой звучал спокойно, почти скучающе. Двадцать лет выучки. Двадцать лет я учился не показывать эмоций. Пальцы сами нашли кнопки, глаза сами проверили координаты, мозг сам просчитал траекторию. В голове мелькнула мысль: а что бы сказала бабушка, если бы увидела меня сейчас? Наверное, перекрестилась бы и прошептала: «Господь простит, сынок. Ты защищаешь Америку».
В 16:17 я нажал кнопку. Глухой удар, вибрация, и ракета сошла с направляющих. «Слэм-Эр», AGM-84K, полтонны высокоточного оружия, созданное для того, чтобы найти и уничтожить цель с хирургической точностью. В отличие от тяжеловесных «Томагавков», эта красавица когда-то родилась как «Гарпун», но обрела вторую жизнь, получив: складные крылья, инфракрасную головку самонаведения и канал передачи данных, позволяющий наводчику видеть цель её глазами до самого момента попадания.
Ракета ушла в воду, через мгновение вырвалась на поверхность, расправила крылья и, оставляя за собой дымный след, понеслась к «Пейкану». Дозвуковая, но неумолимая. Четыреста пятьдесят килограммов взрывчатки, не просто смерть, а приговор, который выносит тот, кто держит палец на джойстике, глядя на экран, где маленький катер становится всё ближе и ближе.
Это был не бой. Это была казнь. На экране сонара я увидел, как точка, обозначавшая «Пейкан», сначала дернулась, потом раздвоилась, а потом просто исчезла.