Алексей Кукушкин – Эпическая ярость. Первая неделя Epic Fury. The First Week (страница 2)
На борту авианосца USS Abraham Lincoln, матросы и офицеры жили в режиме реального боевого времени. Команда «General Quarters» (боевая тревога) объявлялась уже не в качестве учений, а как данность. Летчики палубной авиации проводили брифинги, где на картах были отмечены цели на иранском побережье, а корабельный священник проводил дополнительные службы для желающих. Море было спокойным, но люди на борту чувствовали, что оно вот-вот закипит.
К вечеру 27 февраля 2026 года последние мирные переговорщики покинули Женеву. Оманский посредник, человек, потративший годы на установление диалога, сидел в пустом зале переговоров и смотрел на пустующие стулья. Он знал то, чего не знали другие, что последнее сообщение, которое он передал от иранцев американцам, было полно достоинства, но и горечи, так как Иран предлагал последнюю сделку, но время ушло. Американцы даже не ответили. В эту ночь в Персидском заливе не светила луна, и темнота, казалось, сгущалась над водой, предвещая рассвет, который станет последним для тысяч людей.
Чистое небо
Рассвет 28 февраля 2026 года встретил меня на высоте десять тысяч метров, и, наверное, только здесь, в этом разреженном воздухе, я мог признаться себе самому: я люблю войну. Не кровь, не смерть, не разрушение, я люблю это чувство. Чувство полного контроля, когда послушная машина дрожит под твоими пальцами, когда горизонт идеально ровный, а небо над головой такое чистое, каким оно бывает только перед большой бурей. Внизу, где-то далеко под правым крылом, осталась Иордания — серо-желтая, выжженная, с аккуратными квадратами полей, которые кто-то отвоевал у пустыни, а впереди был Иран, моя цель и судьба.
Мне тридцать семь лет, и я летаю с двадцати трех. Первый самостоятельный вылет помню лучше, чем первый поцелуй: руки вспотели даже сквозь перчатки, сердце колотилось где-то в горле, а инструктор орал в наушники, чтобы я выровнял машину, потому что: «ты не в компьютерной игре, Йони, твою мать».
Сейчас руки сухие, сердце бьется ровно, а в наушниках звучат только спокойные голоса операторов и тихое гудение приборов. Дед говорил: «Настоящий солдат не тот, кто не боится, а тот, кто научился договариваться со своим страхом».
Дед воевал в сорок восьмом, за независимость. У него был «Стен» и пара гранат. У меня самолет F-16I «Суфа», полный боезапас и координаты правительственного квартала Тегерана. Интересно, как бы он оценил прогресс?
Последние две недели мы жили как натянутая струна. На базе Хацерим объявили повышенную готовность еще пятнадцатого февраля, когда спутники принесли снимки иранских мобильных пусковых установок, выдвигающихся к побережью. Командир эскадрильи, полковник Гилад, собирал нас в оперативном зале и показывал карты:
"Вот здесь авианосцы США, вот здесь наши F-35 на северном аэродроме, вот здесь, — он тыкал указкой в точки на иранской территории, — здесь объекты, которые перестанут существовать, если переговоры в Женеве провалятся".
Мы сидели молча, двадцать четыре пилота, и каждый считал про себя: долетим или не долетим, вернемся или не вернемся. Гилад, старый волк, еще с Ливана, сказал тогда:
«Вы лучшие. Помните это. Вы защищаете свой дом».
Я и правда так думал. Наверное, мне повезло вырасти в семье, где сомнений не было: Израиль, это наш единственный дом, и если понадобится, мы будем драться за каждую его пядь. Мама плакала, когда я надевал форму в первый раз, но плакала молча, чтобы отец не видел. Отец полковник запаса, танкист, просто хлопнул по плечу и сказал:
«Смотри, сынок, возвращайся».
Я возвращался всегда, из Ливана, из Газы, из Сирии. Возвращался и вел обычную жизнь: пил кофе с женой Нофар, играл с сыном Ариэлем в приставку, делал вид, что война где-то там, за горизонтом, а она всегда была здесь, внутри меня, в моих руках на штурвале, в моих глазах, привыкших смотреть на мир через прицел.
Двадцать седьмого февраля, за день до начала, мы провели последний брифинг. Разведка показала свежие снимки: правительственный квартал, бункеры КСИР, резиденция Хаменеи. Цели были пронумерованы, распределены, и каждая закреплена за конкретным пилотом. Моя цель это здание Объединенного штаба, огромная серая коробка в центре Тегерана, где, по данным Моссада, соберутся военные советники сразу после удара США. Мне достался сектор «Альфа-7». Красивое название для места, где умрут люди. Я старался не думать об этом. Думал о траектории, о ветре, о возможных пусках с земли. О людях никогда, так легче.
Ночь перед вылетом я почти не спал. Лежал в комнате отдыха на базе, смотрел в потолок и слушал, как где-то далеко гудят генераторы. Вспоминал Ариэля: ему семь, он спросил на прошлой неделе: «Пап, а зачем мы воюем с Ираном? Они плохие?»
Я ответил что-то про безопасность, про то, что они хотят сделать бомбу и убить нас всех. Он кивнул, но в глазах было сомнение. Детское, чистое, незамутненное сомнение, от которого у меня сжалось сердце. Я поцеловал его на ночь и ушел, а сейчас лежал и думал: "Что бы я ответил ему сегодня? Что мы бомбим их, чтобы они не бомбили нас? Звучит разумно. Но почему тогда так паршиво на душе?"
Утром, в 05:30, я уже сидел в кабине. Техники суетились вокруг, проверяли подвески, заправку, ракеты. Погода была идеальной для войны, передо мной раскинулось ясное небо, легкий северо-западный ветер, видимость, как говорят летчики, миллион на миллион. Взлетка уходила вдаль ровной серой лентой, и на мгновение я поймал себя на мысли, что это похоже на стартовую площадку в космос. Только вместо звезд теперь смерть. Зеленый свет от руководителя полетов, рев двигателя, перегрузка вжимает в кресло и мы взлетели. Звено из восьми машин, четыре F-16I и четыре F-35, ушли на восток, растворяясь в утреннем небе, как хищники, вышедшие на охоту.
В наушниках, в разнобой, зазвучали голоса: операторы наведения, авиадиспетчеры, командный центр. Обычная рабочая рутина, только цифры в эфире были другими: эшелоны, частоты, коды целей.
«Ястреб-7, это Башня, подтвердите захват», — голос оператора был спокойным, почти скучающим.
«Башня, Ястреб-7, захват подтверждаю, идем по графику».
Я вел машину над территорией Ирака, стараясь держаться вне зоны действия иранских РЛС дальнего обнаружения. Американцы обещали подавление ПВО в первые минуты, но я предпочитал надеяться на себя. Дед учил: «Помогать тебе будут, но выживать ты должен сам».
Пролетали над Эн-Наджафом. Внизу проплывали огни города, вних люди просыпались, пили чай, собирались на работу. Они не знали, что в небе над ними идет армада. Чуть позже я узнал, что в тот момент американские B-2 уже вышли на боевой курс над Индийским океаном, а их авианосные группы запустили первые «Томагавки». Всего, по данным разведки, США сосредоточили в регионе более пятисот самолетов, целые две авианосные группы с палубной авиацией, стратегические бомбардировщики на Диего-Гарсии, истребители на базах в Катаре и Кувейте. Плюс наши триста машин. Восемьсот стволов, нацеленных на Иран. Против такого кулака не устоит ни одна ПВО. Мы знали это. Они, внизу, тоже, наверное, догадывались.
В 08:40 мы пересекли границу Ирана. Системы предупреждения о радиолокационном облучении молчали, ведь американские EA-18G Growler сделали свое дело, подавив большую часть иранских РЛС. Я представил, как там, внизу, в иранских бункерах, мечутся операторы ПВО, пытаясь захватить цели сквозь помехи. Наверное, они кричат, матерятся, молятся. Жаль их? Нет. Не время. Это война, а на войне или ты, или тебя. Мой инструктор говорил:
«Йони, запомни, в воздухе нет места жалости. Жалость убьет тебя быстрее любой ракеты».
И я запомнил это на всю жизнь.
Тегеран появился на горизонте около 09:00. Огромный, серый, расползшийся по предгорьям Эльбурса муравейник. Миллионы людей, машины, дома, школы, где-то там, внизу, была моя цель. Я включил прицельный комплекс, пальцы сами нашли нужные кнопки.
«Ястреб-7, выход на боевой», — доложил я.
«Ястреб-7, работайте», — ответил оператор.
Я нажал кнопку сброса, и две ракеты «воздух-земля» сорвались с пилонов, уходя вниз, к правительственному кварталу.
Время замерло на несколько секунд. Я следил за трассерами, за дымными следами, за тем, как ракеты врезаются в цель. Взрыв, огонь, дым.
«Цель поражена», — доложил я ровным голосом.
Оператор подтвердил прием. Все. Работа сделана. Я развернул машину и лег на обратный курс, даже не взглянув еще раз на город. Внизу горело здание, и где-то там, в этом огне, умирали люди. Я не знал, сколько их. Я не хотел знать.
Обратный путь прошел в каком-то тумане. Автопилот вел машину, я контролировал приборы, переговаривался с операторами, все как обычно. Но внутри меня что-то изменилось. Впервые за много лет я почувствовал не гордость от выполненного задания, не облегчение, что жив, а пустоту. Глухую, черную, высасывающую душу пустоту. Я гнал ее прочь, напоминал себе, что защищал страну, что иначе нельзя, что это война. Но пустота не уходила.
В 11:40 я приземлился на базе Хацерим. Шасси коснулись полосы, и меня тряхнуло — легкое напоминание, что земля все еще существует. Зарулил на стоянку, заглушил двигатель. Техники подбежали, помогли выбраться из кабины. Кто-то хлопнул по плечу: «С удачным возвращением, командир!»