Алексей Куксинский – Solus Rex (страница 6)

Я называю фамилию врача, которая значится на документах.

‒ Сейчас она спустится, ‒ говорит женщина в очках, ‒ присядьте.

‒ Я постою.

Женщина снимает телефонную трубку и с кем-то разговаривает, а я рассматриваю её маникюр. Она нажимала на кнопки кончиком ногтя, потому что из-за его длины не могла дотронуться подушечкой пальца. Ногти клацали, как кастаньеты. Поговорив, она кладёт трубку и делает вид, что меня не существует. Кулер, стоящий в уголке, бурлит и выпускает из своих глубин несколько голубоватых пузырьков воздуха. Я смотрю на развешенные по стенам плакаты, источающие восхищение счастьем материнства.

Ещё задолго до того, как дверь открылась, я слышу цоканье каблуков по лестнице. Из проёма двери сверкает ослепительно белоснежный халат. Он надет на женщину средних лет с лицом монахини, даже, наверное, игуменьи

‒ Вы ко мне? ‒ спрашивает она. ‒ Пойдёмте.

Она молча ведёт меня по лестнице на второй этаж. Медицинский халат обтягивает какие-то нечеловеческие квадратные формы, как будто под тканью скрывается плохо замаскированный пришелец. Пока мы поднимаемся, я думаю о том, что медицинская клиника ‒ идеальное прикрытие для инопланетян, которые хотят проводить научные и немного вивисекторские опыты над людьми. Коридор второго этажа окрашен в неуловимые пастельные цвета, наверное, по представлениям дизайнера, чрево женщины изнутри выглядит именно так.

Врач открывает кабинет и молча указывает на неудобный на вид стул. Сама садится напротив и смотрит на меня глазами глубоководной рыбы. И кабинет похож на аквариум обилием стекла, зеленью на подоконнике и кондиционером, немного напоминающим аэратор. Стул оказывается неудобным не только на вид.

‒ Что вы хотели? ‒ спрашивает женщина и складывает руки на столе.

‒ Поговорить об одной из ваших бывших пациенток.

‒ Что с ней случилось?

‒ Она погибла.

На её лице я вижу удивление, как будто глубоководная рыба впервые увидела солнечный свет.

‒ О ком выговорите?

Я протягиваю ей документы, она берёт их в руки и рассматривает, словно ожидает увидеть капли крови на плотной бумаге.

‒ Да, я её помню, ‒ говорит доктор, ‒ она проходила по программе суррогатного материнства. Как она умерла?

Суррогатное материнство, ну конечно. Ребёнок никуда не исчезал, он у новых родителей. Это всё объясняет. Короткое время я испытываю радость, как дошкольник, разгадавший загадку, только конфету в награду мне никто не выдаст.

‒ Её убили, ‒ отвечаю я.

‒ Вот как?

‒ Именно так.

Доктор перебирает справки, видит на них свои подписи, и, наверное, вспоминает, как водила ручкой по бумаге. Может быть, погибшая сидела на том же стуле, с которого сейчас медленно соскальзывает моя задница. Я упираюсь ногами в пол и выпрямляю их. Джинсы скользят по стулу с неприличным звуком, но доктор поглощена бумагами.

‒ И вы ищете того, кто это сделал?

‒ Это наша работа.

Её работа ‒ лечить людей, моя ‒ ловить убийц. Всё просто. Эта простота облегчает жизнь людям, которые не любят задумываться над происходящим. Только сейчас замечаю у доктора на столе какой-то странный красный клубок на подставке и в первую секунду думаю, что это суйсеки, собрат моего Solus Rex, но потом понимаю, что это макет какого-то внутреннего органа. Матка в разрезе, решаю я.

‒ Что вас интересует?

‒ Всё.

Мне удаётся остановить неконтролируемое сползание со стула и выпрямиться. Я кладу на стол телефон и включаю диктофон. Доктор театрально откашливается и начинает говорить.

Она пришла в клинику два года назад, где-то увидела рекламу суррогатного материнства. Здоровая, дважды рожавшая деревенская женщина, состоящая в браке. Она была совершенно здорова, сказал доктор, она давно не видела такого пышущего здоровьем женского организма. Я осматривала и любовалась ею, сказала доктор, она была создана для вынашивания и рождения детей, эта не изнеженная цивилизацией крестьянка. Она была живым реликтом, пришельцем из тех времён, кода женщины рожали по десять-пятнадцать детей и вели хозяйство наравне с мужчинами. Я видела, что она не очень уверена, что сделала правильный выбор, стеснялась и смущалась. Это был идеальный экземпляр, и я поместила её в самом верху списка возможных суррогатных матерей.

Я кивал и внимательно слушал. Полковник Кирпонос когда-то давно говорил мне, что лучше всего я умею слушать. Важное умение, между прочим. Вот и теперь я был сам слух.

Уже через месяц появилась пара, которой я её рекомендовала, продолжала доктор тихо. Она отказалась. Уж не знаю, что у неё там произошло. Это только кажется простым, но не каждая женщина сможет девять месяцев вынашивать ребёнка, пусть и из чужой яйцеклетки, а потом отдать его биологическим родителям. Может быть, она решила, что не сможет так, может, что-то ещё помешало. Я знала, что у неё муж в тюрьме, и как нелегко ей будет у всех на виду в своей деревне. В общем, я рекомендовала её ещё двум парам, и она всякий раз отказывалась. Я уже решила, что это пустышка, но год назад в клинику пришла пара, достаточно состоятельная семья. Они были помешаны на здоровье будущего ребёнка, им была нужна идеально здоровая женщина. Они уже обращались в одну клинику, и там им не смогли подобрать нужную кандидатуру. Я сразу вспомнила о ней, но предупредила, что с ней сложно иметь дело. Они попросили результаты осмотра, чтобы показать своему врачу. Через пару дней они хотели только её. Я позвонила, она опять отказалась. Пара захотела с ней встретиться. Я заехала за ней домой, посмотрела, как она живёт. Ей были нужны деньги. Я привезла её в клинику, они разговаривали часа два или больше. Она согласилась. Позже я узнала, что ей заплатили примерно в два раза больше обычной стоимости услуг суррогатной матери.

‒ Это сколько? ‒ спрашиваю я.

‒ Стандартно это около двенадцати тысяч евро. Это помимо ежемесячного обеспечения. Мы провели процедуру в клинике, всё получилось с первого раза. Она ещё немного пожила у себя, но клиенты хотели, чтобы она постоянно находилась под надзором, поэтому ей пришлось выдумать историю, что она уехала на заработки в Москву. На самом деле она всё время жила в доме у клиентов.

‒ Где это? И кто они такие?

Стоило задать этот вопрос раньше, но подсознательное ощущение того, что я на приёме у врача обволакивало непонятной инертностью.

‒ Хорошая пара, ‒ ответила доктор, откладывая бумаги, ‒ он ювелир, она ветеринар, свой дом под Минском, достаток. У жены была редкая патология, она могла забеременеть, но не могла выносить ребёнка.

‒ Мне нужны их имена и адрес. И копия медицинской карты.

Доктор смотрит на меня, опустив очки. Безусловно, она знает, что врачебная тайна не действует, когда проводится расследование, тем более, в связи со смертью пациентки; и всё-таки она тянет время. Хочет, чтобы медицина была окутана флёром тайны и недоступности для непосвящённых. Но мне не обязательно давать клятву Гиппократа, чтобы получить всё, что я хочу.

‒ Вы всё получите.

‒Не сомневаюсь.

Я не нравлюсь ей, как всякий, посягающий на её спокойствие выскочка, как человек, которого она не может отправить в стационар, которому она не может сделать укол успокоительного, на судьбу которого она никак не сможет повлиять. Такие редко оказываются в этом кресле. Может быть, я не нравлюсь ей как мужчина, любой мужчина, понятия не имеющий ничего о таинствах материнства. Есть ли у неё дети? Она похожа на старую деву, и я решаю, что нет.

Она снимает телефонную трубку, отдаёт какие-то распоряжения властным голосом, не терпящим возражений.

‒ На чём мы остановились?

‒ Он ювелир, она ветеринар, редкая патология…

‒ А, да. Они поселили её у себя в доме. Это больше двадцати километров от её места жительства, закрытый посёлок, так что она могла не бояться, что её увидит кто-то из знакомых. Они обеспечили ей лучший уход, а в последние недели даже медсестра дежурила круглосуточно. Это обошлось им недёшево.

Она откидывается на спинку кресла совершенно мужским движением. Там, где должна быть грудь, у неё какие-то твёрдые выступы, как у танка.

‒ Она родила здоровую девочку у нас в клинике, и новые родители забрали её через три дня. Суррогатной матери они оплатили два или три месяца в каком-то санатории. Дочку она никогда больше не видела.

‒ Она скучала? Страдала из-за того, что у неё забрали дочь?

Доктор устало улыбается. Пусть она не может сделать мне укол, но может поучить меня жизни.

‒ Поймите, с ней работали хорошие психологи, все месяцы. Проводили психологические тесты перед процедурой. Она уже не считала этого ребёнка своим, не считала частью себя. Мы не прослеживали устойчивой эмоциональной связи. Кажется, она сама себя хорошо подготовила, понимала, что делает это ради будущего своей семьи.

В дверь постучали, но она не открылась. Выждав несколько секунд, доктор сказала:

‒ Войдите!

Крадучись, будто делает что-то не совсем законное, входит молодая медсестра с несколькими пластиковыми папками в руках. Опустив глаза, она кладёт документы на стол и застывает. Мне показалось, что она сделает книксен, как воспитанница пансиона для благородных девиц.

‒ Здесь всё, что я спросила? ‒ спрашивает доктор строго.

‒ Да, Мария Францевна.

‒ Можешь идти.

Я думал, медсестра будет пятиться задом до самой двери, но она просто бесшумно выходит.

‒ Хорошая девушка, ‒ сказала Мария Францевна и смотрит на меня.