Алексей Куксинский – Solus Rex (страница 8)

Некоторое время мы молчим. Вася возвращается в сидячее положение и смотрит в темноту за окном, которая стала только темнее от света ламп. В тёмном стекле наши отражения расплываются, и мы похожи на грустных Шалтаев-Болтаев, потерявших галстуки.

‒ Ну, ‒ говорит Серпохвостов, ‒ не важно, как он узнал. Может, в клинике работает медсестрой сестра любовницы его сокамерника. Узнал и узнал. Узнаем у него, когда поймаем. Хотя, нет. Конечно, нужно установить все возможные связи, может, через клинику мы сможем на него выйти. Нужно запросить список всех работающих там и их личные дела. Займёшься?

Серпохвостов смотрит на меня.

‒Конечно, ‒ говорю я.

Я хочу сказать ему, что вряд ли убийца знает про ребёнка, он просто каким-то образом узнал про деньги, но в горле появляется непонятный комок, и я тихо откашливаюсь.

Серпохвостов задумчиво трёт переносицу.

– Наверное, стоит исходить из того, что про ребёнка он всё-таки не знает. Кто-то сказал ему, что бывшая съездила на заработки и привезла кучу денег. Вот он и приехал к ней.

– Она же вроде сама ему написала, – говорю я.

Серпохвостов разводит руками.

– Может, она хотела ему дать сотню-другую евро, они всё-таки прожили вместе лет десять. Он увидел деньги и не сдержался. Тут может быть что угодно. Нам нужно копать во всех направлениях, я думаю, что-то обязательно найдём.

Потом он спрашивает:

‒ Что ещё планируешь?

‒ Хочу съездить завтра к биологическим родителям, разузнать побольше.

Серпохвостов кивает. Вася перестаёт гипнотизировать окно, встаёт и идёт к кофемашине.

‒ Возьми Эмму в помощь, если нужно. Мы будем шерстить всех со стороны бывшего мужа ‒ родственников, друзей, если есть, собутыльников, сокамерников.

Я слышу скрежет и треск кофемолки и вопрос Васи:

‒ Кому какое кофе?

‒ Как себе.

‒ Американо.

Вася занялся кофе, но это не значит, что он способен только на это.

Мы с Серпохвостовым обсуждаем дело, Вася подаёт реплики.

Я размешиваю горячий кофе, хотя пью без молока и сахара. В комнате витает кофейный аромат. Вася роется в столе, достаёт пачку каменного овсяного печенья. Серпохвостов надкусывает одно, морщится и выбрасывает в урну для бумаг. Ему звонят, он отрывисто говорит в телефон:

‒ Сколько? Как давно? Ага. Выключен? А когда включался? Понятно. Прослушка нужна. А ты как думаешь? Вот-вот.

Он кладёт трубку и негодует:

‒ Санкция, бляха-муха! У нас убийца гуляет, а они про санкцию.

За разговором мы не заметили, как в кабинете появились Эмма и Герцык. Серпохвостов вводит их в курс дела, размахивая руками. Его кофе давно остыл. Я допиваю свой. Герцык чешет в затылке и бормочет себе под нос. Он часто разговаривает сам с собой, но у каждого свои странности. Эмма опять пишет в блокноте, кивая головой. Опять звонит телефон, на этот раз внутренний, полковник требует доклада. Серпохвостов распределяет задачи на завтра и выходит. Уже совсем темно, я смотрю на часы на стене. Половина девятого. День прошёл не зря.

‒ Тебя подвезти? ‒ спрашивает Вася Эмму.

Она мотает головой и закрывает блокнот. Периодически к ней подкатывают разные парни из Конторы, но она всех отшивает. Я думаю, понадобится ли мне завтра её помощь и решаю, что нет.

Вася спокойно вытирает обувь губкой, которую достал из стола. Герцык встаёт и молча пожимает нам на прощание руки. Я сижу ещё пару минут, глядя в монитор. Вася смотрится в зеркало, поправляет волосы, смахивает незаметные пылинки с костюма. Он приехал в Минск из какой-то глубинки, и ещё иногда в его речи проскальзывают деревенские «гэ» и «чэ». Родители его, наварное, мечтали, чтобы их сын ходил в костюме, а не стряхивал коровий навоз с подошв кирзачей. Вася причёсывается перед зеркалом, а у меня даже нет расчёски.

‒ Пока, ‒ говорит Вася и выходит.

Я просматриваю новости. Только пара сообщений из разряда «убийство женщины под Минском». Ведётся расследование. Никаких подробностей. Наша пресс-служба предоставляет прессе только необходимые крупицы информации. Листаю ленту новостей, попадается всякая белиберда. К счастью, новостной портал не много времени уделяет нашему президенту и его свершениям. Я уже устал от созерцания его лица, от его грубоватого простецкого обращения, вечного тыканья всем и каждому, его показной неинтеллигентностью и извечным сведением сложнейших вопросов политики и экономики к элементарным. Такие примитивные позиции легко обосновывать и защищать.

Ещё раз провожу рукой по голове, и мне кажется, что за эти несколько часов волосы ещё отросли. Включаю ролик, как брить голову безопасной бритвой, смотрю без звука, тут и без звука всё понятно. Краем глаза вижу, как Эмма собирает свои вещи со стола и выключает свой компьютер. В коридоре совсем тихо, все уже разошлись. Элла долго копошится в сумке, потом, кажется, пудрит нос. Думаю, стоит ли предложить подвезти её. У неё нет машины, ехать ей, наверное, далеко. Нам не по пути, и мне придётся делать большой крюк, чтобы довезти её до дома, и она подумает, что я тоже хочу её склеить. Я просто хочу ей помочь и довезти уставшую коллегу до дома, но молчу. Странная ситуация. Эмма закрывает сумку, машет мне рукой и выходит.

Я сижу ещё некоторое время, а потом всё выключаю и ухожу. Я люблю уходить из офиса последним, слушать, как гулко разносятся по коридорам шаги. Свет не горит, только с лестничной клетки пробиваются тонкие лучики через узкие стёкла в двери. На улице холодно, голова опять мёрзнет. Машина моя изрядно запылилась за несколько дней стояния под открытым небом. Остальные разъехались, даже полковник уже уехал.

Я, как всегда, один. Бывает в жизни такое затишье, когда никто не звонит и не пишет, даже Инесса. Её сексуальный аппетит требует обязательного удовлетворения раз в три дня, а мы виделись аж в прошлый вторник. Наверное, обиделась, думаю я, выруливая на дорогу. Загадочна женская душа, загадочна и непознаваема. Может, из дома отправлю ей фото члена, пусть знает, что я о ней думаю.

Дома в холодильнике шаром покати, а я кроме обеденной шаурмы и кофе в офисе ничего не ел. Доедаю сыр с плесенью, завалявшийся в углу, и по запаху не могу понять, испорчен он или нет. Через пару часов узнаю. Активированного угля у меня, к счастью, полно. Есть ещё пакет кефира, он просрочен, но всего лишь на два дня. Solus Rex в свете уличного фонаря похож на инопланетный космический корабль. Думаю про Инессу, но ничего ей не отправляю. Вспоминаю пословицу про то, что на обиженных воду возят. Холодный кефир проваливается в желудок, и я думаю, зачем живу на свете. Не могу пояснить, как связаны вечер, Solus Rex и кефир, но их комбинация вызывает именно такие мысли.

Не знаю, зачем живу. Не знаю, когда и чем это закончится. Кажется, сил выносить всё происходящее у меня много. За годы работы на душе наросла толстая защитная кожура, которая просто так не слезет. Даже если действительности и удаётся соскрести какой-то слой, следом появляется новый, толще прежнего.

Выбрасываю пакет от кефира в мусорное ведро. Окно в кухне не закрыто, и свежий холодный воздух позёмкой опускается к полу. В тёмном стекле моё отражение. Побрить голову, вспоминаю я, поглаживая череп. Это действие рождает внутри какое-то смутное эротическое чувство. Я уже готов напомнить о себе Инессе самым бесстыдным способом, но перебарываю себя. Я знаю свою любовницу, завяжется переписка на час, а у меня дела. Пусть у меня нет домашнего питомца, кроме неприхотливого Solus Rex, я буду ухаживать за своим черепом так тщательно, как за маленьким котёнком.

В ванной я долго смачиваю лысину горячей водой, потом мочу полотенце, отжимаю и повязываю, как тюрбан. В отражении выгляжу я странно, как пациент сумасшедшего дома. По лицу сбегают тёплые струйки, щекочут кожу. Посчитав, что времени прошло достаточно, я снимаю полотенце и покрываю голову гелем для бритья, совсем как праздничный торт покрывают взбитыми сливками. Выглядит это ещё более странно, чем чалма из полотенца.

Бритьё головы успокаивает, мыльная пена падает в раковину и утягивается в слив. Чистая кожа влажно сверкает. Мне удалось не порезаться, и вместо лосьона после бритья я наношу специальный крем, который не щиплет кожу.

Всю ночь мне снится, что у меня на голове сидит говорящий енот, которого я не могу прогнать.

Утром, ещё до выезда звоню в клинику своей подруге. Она переключает меня на главного врача, у которого я прошу список личных дел всего персонала. Она упирается, и я говорю, что могу приехать в течение часа с ордером и группой товарищей. Она записывает адрес моей почты и обещает всё сделать.

Теперь нужно позвонить Гринкевичам. Выжидаю девяти утра и в девять ноль одну звоню жене. Она не удивлена и не встревожена. Мне везёт, она, естественно, в декрете, а муж работает дома.

‒ У нас кормление, ‒ говорит жена, ‒ а к половине одиннадцатого можете приезжать.

Спрашиваю адрес, хотя он у меня имеется. Она долго объясняет, как лучше ехать и где сворачивать с трассы.

‒ Там шлагбаум и охранник, ‒ говорит она, ‒ скажете, что едете к нам, и вас пропустят.

Меня пропустят в любом случае, хочу сказать я. Люди бывают такие странные.

‒ Отлично, ‒ отвечаю я, ‒ значит, в половине одиннадцатого.

До выезда просматриваю документы, которые наконец-то загрузили на сервер. Смотрю фото подозреваемого, не нахожу в нём ничего преступного. Внешность обманчива, говорил мой отец. На фото просто молодой мужчина с озлобленным выражением лица. Его отец и дед сидели в тюрьме, дед и умер там. После развода Валентина вернула себе девичью фамилию. Наверное, бывшего мужа это злило. По фото трудно понять, способен ли он на убийство. Я пролистывал дальше. По малолетке он попался за угон, отсидел полтора года, потом ещё короткая ходка, а после затишье. Он не глуп, думал я, читая про ограбление инкассаторов. Оно даже удалось, его поймали только спустя три дня, уже на границе с Россией, да и то случайно. У него были все шансы уйти, просто не повезло. Дали восемь лет, а могли и десятку. Про семью упоминалось вскользь, но из записей я видел, что убитая приезжала в тюрьму несколько раз за первые четыре года, а потом перестала. Что у неё произошло, мы не узнаем. Может, встретила кого-нибудь, может, просто надоело. В общем, этот парень доставит нам хлопот.