Алексей Куксинский – Solus Rex (страница 5)

В общем, я опять отвлёкся. Solus Rex я поставил на подоконник, с подарившей его женщиной мы расстались спустя пару месяцев, и я про него забыл. Он слился с подоконником, окном и заоконным пейзажем. Иногда я смахивал с него пыль, но редко, ещё реже обращал на него внимания. О женщине, его подарившей, я вообще не вспоминал.

Однажды я вернулся домой пьяным. Я часто пью много. Я прошёл в спальню, не разуваясь, уже не помню, зачем, и взгляд мой остановился на камне. Не знаю, почему, но я сел на постель и стал смотреть на него, не отрываясь. Кусок светло-серого дендритового агата смотрел на меня. Он напоминал фигуру сидящего человека, но стоило моргнуть глазами, и сходство исчезало. Странно, что я не замечал этого эффекта раньше. Камень рождал впечатление цельности, законченности, завершённости, и вместе с тем было в нём какое-то неуловимое напряжение, лёгкая ущербность, прелестная извращённая безобразность. Светлые тонкие прожилки струились по тёмной поверхности. Кажется, я начал трезветь. Я просидел так, наверное, полчаса, потому что время перестало существовать. Такой эффект раньше могли вызвать только качественные препараты.

Я посмотрел в интернете, что значит Solus Rex. В переводе означает ‒ только король. Может быть, тому, кто дал камню его имя, кусок породы тоже напомнил сидящего на троне человека. Теперь камень ‒ мой лучший друг. Каждый вечер я смотрю на него, и чувствую спокойствие и умиротворение. Только король способен на такое.

Когда меня нет дома, Solus Rex смотрит в окно, напитывается впечатлениями. Я смотрю на него, и тоскливые мысли развеиваются. Я соблюдаю тишину, даже музыку не включаю. Кажется, он светится полумраке. После такого сеанса у меня есть силы поужинать, вымыть посуду и заняться другими полезными делами. Может, завтра схожу в спортзал, я пропустил уже три или четыре недели. Я видел несколько пропущенных на телефоне, но не перезванивал.

Утром я встаю очень рано, быстро завтракаю и иду к метро. Первый иней на пожухлой траве, родители тянут упирающихся детей в садик. Как хорошо, что у меня нет ребёнка. Что бы я делал с ним? К ребёнку обычно полагается жена, как кетчуп к картошке-фри, но и без жены мне лучше. Приложения для знакомств вполне позволяют мне реализовать свои сексуальные амбиции, а женщины в возрасте, к которым я питаю склонность, обычно раскрепощены и знают, чего хотят. Кстати, нужно позвонить Инессе. Она одна из лучших моих подруг, жгучая и порывистая, как тропическая лихорадка. Я не писал ей несколько дней, нужно напомнить о себе

Сегодня на мне полупальто с шарфом, а не куртка, но голову мне прикрыть нечем, кроме вязаной шапочки, для которой слишком тепло и которую я оставил дома. В кармане пальто нахожу завалявшуюся там с прошлой весны жевательную резинку и дожёвываю две последние пластинки, испытывая забытое с детства ощущение счастья. Я уверен, что сегодня должно произойти что-то хорошее, пусть лица людей в метро и пытаются меня разубедить. Может быть, это Solus Rex так поработал со мной вчера. Если у каждого японца, начиная с древности, есть собственный суйсеки, непонятно, откуда вся эта восточная жестокость ‒ сэппуку, варение людей живьём, пытка связыванием. Японцы должны быть самой умиротворённой нацией.

В метро полно народу и хорошо, что мне ехать всего три остановки. Рабочие едут на свои заводы и стройплощадки, время офисного бентоса ещё не наступило. Я не похож на работягу, и пахнет от меня не перегаром, а туалетной водой, и поэтому и здесь я чужой.

С детства люблю бегать по эскалатору. На «Купаловской» эскалаторы высокие и крутые, но в давке особо не разгонишься. В лицо мне тычется сумка, в которой наверняка лежит банка с супом. Кажется, я слышу запах борща.

Этот запах преследует меня до самой Конторы. Я пришёл очень рано, но Серпохвостов уже на месте, сидит, уткнувшись в ноутбук, вяло со мной здоровается.

‒ Какие новости? ‒ спрашиваю я.

Он морщится, как от ушной боли.

‒ Судмедэксперты что-то тормозят, полковник обещал вчера их поторопить. У нашего дела высший приоритет.

Он доволен, что у его дела высший приоритет. Наверняка, он так и говорит всем ‒ моё дело, мои люди. Сейчас он выглядит озабоченным и похожим на мелкого клерка. Впрочем, на мелкого клерка он похож всегда, даже, наверное, когда спит с женой так же нервно подёргивает кончиком носа, словно к чему-то брезгливо принюхивается. Но специалист он неплохой, может создать команду и заставить её работать. На моей памяти он размотал несколько непростых дел.

‒ Чем планируешь заняться? ‒ спрашивает он, как будто не помнит вчерашнего разговора в машине по пути назад.

‒ Съезжу в клинику, попробую разузнать про ребёнка, ‒ говорю я, ‒ может, всплывёт что-то интересное.

Серпохвостов задумчиво кивает, барабаня пальцами по клавиатуре. Кажется, хочет дать мне другое задание. От яркого белого света ламп у него слезятся глаза.

‒ Ладно, ‒ говорит он. ‒ Главная задача ‒ найти её бывшего, но и о прочем забывать не стоит.

Контора постепенно оживает, в коридоре слышны голоса и шаги. Заходит Эмма, за ней Вася и Герцык. Мы снова проговариваем вчерашний план и расходимся. Серпохвостов считает главным подозреваемым бывшего мужа, поэтому берёт на себя эту часть, а мне, как всегда, достаются очистки, объедки и прочий шрот. Ну и пусть. Не люблю быть в центре внимания, особенно в Конторе, где полно карьеристов. Возможно, Серпохвостов и взял меня в команду, как сговорчивого парня, который будет таскать рояль, пока начальник не сыграет на нём свою сюиту.

Иду длинными коридорами, спускаюсь в гараж, беру ключи от машины у дежурного, расписываюсь в журнале. В гараже всегда полутемно и сыро. Уже давно ходят разговоры, что для Конторы должна построить новое здание с гаражом, но пока всё откладывается, руководство всё никак не может выбрать участок.

Иду между рядами машин, ищу нужную. Мы берём именно её, потому что до списания ей осталось пару тысяч километров, если не добавят новые. Не то, чтобы машин было здесь слишком много, просто на них постоянно ездят разные люди, и то место, где я оставлял автомобиль недели две назад, пусто. Светильники горят через один в целях экономии. Толстая труба пожаротушения ползёт по потолку, как анаконда. Машину я нахожу в дальнем конце гаража. Наверное, ездил какой-то начальник, потому что оставил её не там, где она должна стоять. «Шкоде» не помешает мойка, но мне не хочется тратить на это время. Тот, кто ездил до меня, оставил в кармане двери пустую бутылку от минералки и смятую обёртку от шоколадного батончика. Неряшливый сладкоежка, думаю я. Перед выездом внимательно сверяюсь с картой, я плохо знаю район, где расположена клиника. Не хочу включать навигатор, не люблю, когда мне указывают.

Теперь на улицах много машин, все торопятся на работу за своим куском пирога. Я встраиваюсь в общий поток и спокойно еду, пристроившись за автобусом. Утро необычно погожее для минской осени. Скоро ляжет снег, а зима в большом городе ‒ это просто мучение. Зиму можно переждать где-нибудь в глуши, у разожжённого камина, в тепле, поглаживая ореховое ложе двустволки, когда за окном беспредельные белые просторы, сугробы и укрытые снегом леса. В городе зима превращается в сырую туберкулёзную слякоть и размазню.

Автобус сворачивает согласно маршрута, а я еду дальше. Хорошо, что я сегодня один. Тренькает телефон, краем глаза вижу корпоративный чат, ничего интересного. Я никогда туда ничего не пишу. Постепенно я подбираюсь к клинике. За площадью Бангалор почти сразу начинаются кварталы малоэтажной застройки, окружённые деревьями. Тротуары усыпаны кленовыми и тополиными листьями, раздолье для собак. Еду медленно, смотрю по сторонам. Здание клиники выделяется фасадом из серого керамогранита и чугунной оградой вокруг небольшой стоянки. На столбах камеры видеонаблюдения, и на всех сидят голуби. На флагштоке у входа развевается синий флаг, на котором мать прижимает к груди новорождённого. Вокруг ни одного человека. Я паркуюсь за оградой и иду к крыльцу. В руках у меня копии документов, изъятых вчера в доме убитой.

Ступени как будто похищены из средневекового замка. Я ожидаю, что дверь будет закрыта, но она легко распахивается. Меня должен встретить специфический медицинский запах, но лицо обдаёт волной ароматизированного воздуха. Я прохожу вторую дверь и оказываюсь в маленьком фойе, стены которого увешаны зеркалами и окрашены в белый, наверное, для расширения пространства. Прямо передо мной за белоснежной стойкой сидит женщина в обычной одежде и очках, но во всём облике, которой улавливается близость к медицине, вспоминаются шприцы, стетоскопы, ампулы и капельницы. Даже я со своим опытом не могу определить, сколько ей лет, красива она или неприглядна. За её спиной стеклянная дверь, за которой я угадываю контуры лестницы наверх.

‒ Добрый день, ‒ громко здороваюсь я.

‒Здравствуйте, ‒ говорит женщина за стойкой, и её очки преломляют свет потолочных светильников. Будь линзы потолще, она бы испепелила меня, как лазером. ‒ Вы записаны?

‒ Да, ‒ отвечаю я и показываю удостоверение.

Она долго смотрит на документ, потом переспрашивает мою фамилию и делает какую-то пометку в компьютере.

‒ А вы по какому вопросу? ‒ спрашивает она.