Алексей Куксинский – Solus Rex (страница 4)

Спускаюсь вниз. Герцык и Вася уже опрашивают кого-то из свидетелей в гостиной. Мне и Эмме достаётся кухня. Местные на подхвате, стараются не мешать. Серпохвостова не видно, наверное, уехал опросить родителей. Эмма садится справа, открывает блокнот, достаёт диктофон. Я ничего не записываю, но тоже кладу перед собой открытый блокнот и ручку. Я часто отвлекаюсь на всякие мелочи, вот и сейчас смотрю на швы между плитками. Кажется, белая фуга – это не очень практично. Молодой милиционер подводит к столу полную женщину лет пятидесяти, которая озирается по сторонам, словно ни разу не видела кухонь. Я здороваюсь, Эмма включает диктофон, женщина садится, скребя табуретом по полу, и мы начинаем.

Табуреты, кстати, не очень удобные, и я ёрзаю, стараясь устроится удобнее. Край впивается в бёдра, просто ужас. Женщина называет своё имя, она соседка через дорогу. Это обычная белорусская «жэншчына», говоря языком нашего президента. На таких тут всё и держится. Отвечая на вопросы, она смущённо улыбается, показывая полный рот золотых зубов. Так вот куда уходят наши золотовалютные резервы, думаю я. Женщина с трудом помещается за столом, у неё на кухне наверняка больше места. Ничего важного она рассказать не может, поскольку вышла на улицу, только увидев милицейские машины. Но я узнаю у неё много подробностей о жизни жертвы, которую свидетельница знала с детства.

– Чаю, воды? – спрашивает Эмма.

– Не надо, – говорит женщина, разминая пухлые пальцы, унизанные кольцами. Кажется, она специально надела все свои драгоценности именно для нас.

Убитая родилась в посёлке и прожила тут всю свою жизнь, вышла замуж за местного парня, оказавшегося неподходящим мужем. На этих словах свидетельница вздохнула, набрав воздуха в могучую грудную клетку и едва не перевернув стол. Ну, знаеце, як бывает, сказала она. Мы с Эммой киваем, мы знаем, как бывает. Судя по всему, у свидетельницы тоже не всё ладно в семейной жизни. Такие тянут на себе не только работу и семью, но зачастую и мужей-алкоголиков. Хочу спросить, чем занимается её муж, чтобы оценить, как быстро она ответит и опустит глаза, но меня это не касается, я приехал за другим. В общем, говорит жэншчына, она родила первую дочку, а через год муж сел в тюрьму за угон. Вышел досрочно, пару лет всё было тихо, родилась вторая, и мужа снова потянуло на приключения. То ли он не был создан для семейной жизни, то ли семейный очаг нагонял на него скуку, то ли он просто не смог повзрослеть и оценить, что такое жена, дети, забота и ответственность, в общем, за разбойное нападение он получил восемь лет. Валентина с помощью бабушек и дедушек тянула на себе двоих детей, не досидела в декрете и вышла на работу. Конечно, денег не хватало. Мы с Эммой задумчиво киваем, и я ловлю себя на мысли, о чём думает моя напарница? Я искоса смотрю вправо. Лицо её слегка нахмурено, она делает пометки капиллярной ручкой. Сочувствует ли она жертве? Не в смысле, жалеет, что её убили, а в том, с каким неотвратимым фатализмом складывалась её судьба? Работая в Конторе, Эмма слышала сотни таких историй, как и я, и я всегда думал, могли ли все эти истории равнодушия, жестокости, бедности и насилия закончиться иначе, а не с той сценарной запрограммированностью, которую отметёт даже плохой беллетрист, но почти никогда не отвергает сама судьба.

Девочки подрастали, денег не хватало. Первые пару лет она ещё ездила к мужу в тюрьму, потом бросила. Нет, она не знает, сама она так решила, или кто-то помог ей решиться. Родители мужа, кажется, всё поняли и помогали в воспитании внучек. Девочки были досмотрены, насколько это возможно для матери-одиночки с обычной поселковой работой. Нет, она не знает, скучали ли девочки по отцу. Нет, кажется не бил, во всяком случае, она не видела синяков. Она не знает, любил ли он детей, её муж был странный человек. Как можно было выйти замуж за такого? А как можно выйти замуж за пьяницу, хочу спросить я, но опять не спрашиваю. В маленьких городах, как на балу, все танцуют по установленной программе – полонез, вальс, кадриль, мазурка. Чтобы танцевать так, как хочешь, нужно отсюда уехать, иначе станцуешь всю программу до самого котильона. Если на балу тебе предлагает руку скучный и некрасивый кавалер, нужно идти и танцевать. Если тебе оказывает знаки внимания парень, уже отсидевший в колонии для малолетних, у которого в семье одна половина алкоголики, а другая – уголовники, то что поделаешь, иди за него замуж и надейся, что он сумеет исправиться.

Свидетельница кашляет и булькает горлом, совсем как голубь. Я открываю и даю ей маленькую бутылочку воды, которую заботливо поставили на стол коллеги из местного отделения. Она благодарит, как будто я одарил её эликсиром вечной молодости.

Нет, мужиков она не водила. Вроде, у неё никого не было. Бутылочка отставлена в сторону, сейчас последует важное заявление. Свидетельница разглаживает складки на одежде. Год назад, говорит она, Валя собралась на заработки в Россию. Оставила дочек бабушке с дедушкой и уехала. Вернулась несколько месяцев назад.

‒ А куда ездила? ‒ спрашиваю я.

Её зубы сверкают, как расплав в мартеновской печи.

‒ Куда-то под Москву, ‒ немного подумав, говорит она.

‒ А кем работать? ‒ спрашивает Эмма.

Женщина пожимает плечами.

‒ Точно не знаю. Её мать говорила, что помощницей по дому в какую-то семью.

Эмма делает пометки в блокноте.

‒ Когда она вернулась?

‒ Летом.

Я хочу спросить, удалось ли Вале заработать денег, но свидетельница уже взахлёб рассказывает, что Валя привезла целую кучу денег, сделала ремонт на кухне, купила телевизор и хотела отремонтировать крышу и вставить стеклопакеты. Даже машину хотела купить, чтобы возить девочек в школу, потому что автобусы часто ломались.

Жэншчына с видом победительницы смотрит на нас с Эммой. Конечно, она первой сообщила такую ценную информацию. Я задаю ещё несколько вопросов, но она больше ничего не знает.

Ещё несколько свидетелей, все женщины, повторяют то, что мы уже слышали. Никто не знает, был ли у погибшей постоянный мужчина, и никто не видел её бывшего мужа уже много лет.

Общение с людьми выматывает. Даже если эти люди искренне стараются тебе помочь и рассказать всё, что знают. Эмма тоже выглядит уставшей. За окном стемнело, нам пора собираться. Приезжает Серпохвостов, он опрашивал родителей. Я вижу его озабоченное лицо и понимаю, что бывшего мужа убитой найти не удалось.

По пути в Контору в машине мы делимся первыми размышлениями. Эмма отмалчивается. Серпохвостов склоняется к версии, что это сделал бывший муж. Заманчиво. Я считаю эту версию наиболее вероятной, но молекула сомнения плавает где-то в глубинах моего естества, посылает слабые импульсы. Вася и Герцык, кажется, согласны с Серпохвостовым. За окном машины мелькает темнота. Странно, что сегодня обошлось без ливня.

Серпохвостов говорит:

‒ Доложу полковнику сам.

Это хорошо, сэкономит наше время. Мы быстро распределяем задачи на завтра. Мне достаётся клиника и таинственный младенец. Серпохвостов поедет к родителям бывшего мужа, Вася с Герцыком поработают на месте убийства, ещё раз опросят родственников и соседей.

Оставшуюся часть пути я провожу в молчании. Перед кольцевой пробка на въезде в город. Водитель нервничает и матерится вполголоса. Впереди море красных огоньков, которые мельтешат, как светлячки летним вечером. Меня клонит в сон. За весь день я ничего не съел, и в животе предательски урчит. Эмма, кажется, спит, или просто не хочет разговаривать.

Мы урывками движемся вперёд. Я думаю, какая еда есть у меня в холодильнике. При этой мысли у меня начинает выделяться слюна, как у подопытной собаки. Кажется, оставались вчерашние хинкали и какой-то салат. Моя машина возле конторы, но я больше не хочу дышать конторским воздухом. Чёрт с ним, доберусь завтра на метро. Пробка исчезает, как по волшебству, в самом неожиданном месте. Каких-то два недалёких не смогли поделить перекрёсток. Водитель жмёт на газ, пока дорога свободна.

Мы едем по ярко освещённому проспекту. За окнами домов скрываются тысячи человеческих жизней, тысячи судеб. Не могу не думать об этом. Мне часто приходят в голову странные мысли.

Влажный асфальт блестит. Из-за огней и световых пятен всё вокруг кажется не совсем реальным, даже я сам. Водитель торопится и поэтому не заезжает во двор, высаживает меня на остановке. Я говорю всем пока, и все что-то бормочут в ответ, только Эмма, кажется, даже не заметила, что я вышел.

На улице заметно похолодало, и быстро иду, засунув руки в карманы. Кепка точно не помешала бы. Ветер из-за угла наносит мне ощутимый хук, но я остаюсь на ногах и не прекращаю идти вперёд. Вокруг спешат пешеходы, полы плащей хлопают на ветру, как паруса. Девушка пытается справиться с непослушным зонтом, который хочет утащить её куда-то далеко, и я вспоминаю детский фильм про Мэри Поппинс. Сотня-другая шагов, и я скрываюсь за деревьями. Летом липы пахнут одуряюще, а сейчас голые ветви выглядят немощно и невзрачно, как руки дистрофиков. Женщина мертва, и где-то по улицам ходит её убийца. Старого «рено» на стоянке больше не видно, парковочное место облеплено опавшими листьями.

Подъезд, лифт, квартира ‒ всё, как обычно. Каждый мой день похож на другой, без разницы, прошлый или будущий. После ужина я полчаса смотрю на Solus Rex. Его подарила мне одна из бывших подружек года три назад, нет смысла упоминать её имя. Solus Rex ‒ это суйсеки, японский камень для созерцания. Подруга, очень экстравагантная дама, увлекающаяся восточной культурой и восточной философией и тантрическим сексом, купила камень на какой-то специализированной выставке, и привезла его мне в подарок на день рождения. Solus Rex ‒ это его поэтическое имя, данное художником, вырезавшим деревянную подставку и указанное в сертификате. Странный подарок странного человека. Я всегда хотел собаку, а получил камень. Собаку я не заведу, потому что не хочу мучить животное городской квартирой. Отец, уезжая, оставил мне дачу, в которой можно было жить круглый год, но я её продал, и теперь гипотетическую собаку негде держать. Я хочу большого пса, ньюфаундленда, например, такого, который служит во взрывотехническом подразделении и с которым мы периодически сталкиваемся по работе, и в городской квартире он просто умрёт от ожирения сердца.