Алексей Куксинский – Solus Rex (страница 3)

‒ Ого, ‒ говорит Серпохвостов, ‒ надо поговорить с этим парнем.

‒ Дети у бабушки с дедушкой, ‒ говорит Лонский, ‒ каникулы. Кажется, местные им уже сообщили.

‒ Кто обнаружил?

‒ Соседка увидела открытую дверь и вошла.

Из ближайшей комнаты выходит ещё один эксперт с аккумуляторным пылесосом в руках.

‒ Мы закончили, ‒ говорит он. ‒ Теперь, ребята, ваша очередь.

‒ Что нашли? ‒ спрашивает Герцык.

Эксперт пожимает плечами и опускает маску. У него грустный вислый нос.

‒ Тут повсюду чьи-то отпечатки и следы. Сложно сказать. Мы, кстати, нашли её телефон.

В холле тесно от людей, и эксперты уходят. Мы идём выполнять свою часть работы. Толкнув скрипнувшую дверь, захожу в спальню. Тут чистота и порядок, кровать заправлена покрывалом весёлой расцветки, которую раньше называли пожаром в Чуйской долине. Я открываю дверь шкафа, вижу немного мрачной одежды на вешалках. Запах цветочных духов. На прикроватной тумбочке несколько фотографий, две девочки, похожие друг на друга, обнимаются и смеются. Тут же пульт от телевизора в заводской полиэтиленовой упаковке. Пол глухо поскрипывает под ковром. Смотрю на стену. Там висит новый плоский телевизор, даже наклейки ещё не отклеены, шнур свисает до самого пола. На полке подле телевизора керамическая ваза на вязаной салфетке.

Я начинаю обыск, тщательно осматривая каждую извлечённую из шкафа или тумбочки вещь. Ничего интересного, обычная жизнь обычной женщины из глубинки (у нас глубинка начинается сразу за кольцевой). Я могу рассказать всю её биографию и уверен, что угадаю на сто процентов. Я надеюсь найти в тумбочке хотя бы фаллоимитатор, но кроме дешёвого нижнего белья в тумбочке ничего нет. Под трусами и майками нахожу какие-то документы в прозрачном файле, вытаскиваю наружу. Яркие бланки столичного медицинского центра. Пачка увесистая, я открываю клапан и начинаю смотреть. Результаты медосмотров, анализы и какие-то справки. Триместры, недели, уровень гормонов, фолатный цикл. Сажусь на постель, она сразу прогибается под моим весом. Похоже, тут не матрас, а перина, как в деревенских домах. Странно, что она не держала кошку, думаю я. За стеной слышны голоса, наверное, в комнате девочек обнаружили что-то интересное. Перчатками неудобно перебирать бумаги, листы трудно отделять друг от друга. Я сморю на даты. Прошлый год. Похоже, где-то должен быть ещё один ребёнок. Полгода назад она должна была родить.

На подоконнике цветы. Из комнатных цветов я знаю только герань, и это не она. Рамы двойные, деревянные, им не помешала бы покраска. У окна небольшой туалетный столик с зеркалом. Я оставляю документы на постели, начинаю рыться в ящиках стола. Тени, румяна, пудра, духи, заколки, расчёски. В одном из ящиков украшения, яркая бижутерия, бусы из оникса, браслет из, кажется, сердолика. Смотрю в окно. На противоположной стороне улицы стоят несколько женщин и глазеют на место преступления, о чем-то переговариваются. Косматая дворняга сидит рядом и внимательно слушает. Смотрю на своё отражение в зеркале и понимаю, что не привык к новому образу. Провожу рукой по раме, отодвигаю столик. Там пусто, только бумажная наклейка на обратной стороне извещает меня, что стол туалетный с зеркалом «Маркиза» был выпущен Ивацевичской мебельной фабрикой в 1996 году.

Я выдвигаю оба ящика, потом вытаскиваю их из направляющих. В проёме под столешницей пусто, но в нижнем ящике за массажной щёткой притаилась маленькая лакированная шкатулка. Крышка разбухла, не хочет открываться. Внутри я вижу какие-то кусочки ткани. Вытаскиваю, аккуратно расправляю на поверхности трюмо. Два маленьких кусочка клеёнки с завязками, на них фамилия убитой женщины и даты. Третий предмет ‒ пластиковая бирка с той же фамилией и датой, апрель этого года.

На обратной стороне бирки название медицинского центра. Полгода назад эта бирка висела на ножке какого-то малыша. Роды в таком медцентре дороже, чем убитая зарабатывала в своей котельной за полгода. Нам сказали, что у неё двое детей. Куда подевался третий ребёнок, и кто его отец? Явно не бывший муж, к тому же, в это время он ещё мотал срок в Орше или Новосадах. Вот, кстати, и мотив. Мало того, что не дождалась мужа из тюрьмы, так ещё и родила неизвестно от кого. Хотя даже местная милиция не в курсе, что у неё трое детей. Значит, и бывший муж вряд ли об этом знал. Кроме того, я не нашёл никаких детских вещей, ни подгузников, ни распашонок, ничего. И детской кроватки в комнате нет, вряд ли младенец спал в другой комнате. Слишком много вопросов.

Я осматриваю обои, поднимаю ковёр, свечу фонариком за батареей. Думаю, не вывернуть ли цветок из горшка, но щажу растение. Земля плотно утрамбована и требует полива. Люди на противоположной стороне улицы продолжают стоять и смотреть на дом. Собаки теперь две, одна из них пьёт прямо из лужи. Собираю всё найденное и выхожу в коридор. Эмма ещё обыскивает спальню девочек, остальные внизу. Спускаюсь по лестнице и вижу, что балясины перил разрисованы шариковой ручкой. Вася и Герцык копошатся в гостиной, а Серпохвостов сидит за столом на кухне и говорит с кем-то по мобильнику. Судя по заискивающей интонации, кто-то из начальства. Захожу на кухню, и вместо старого гарнитура вижу новую мебель, сделанную на заказ. Тут всё после ремонта, на полу керамогранит, скиналь на фартуке, новый холодильник, плита и микроволновка. Только потолок ещё не доделан, с железобетона свисают кабели и несколько патронов с лампочками. Серпохвостов перед кем-то отчитывается и чертит каракули в лежащем перед ним ежедневнике. Я кладу перед ним свои находки, но он занят разговором. Наверное, домашний кот так же кладёт удушенную им синичку перед диваном своей хозяйки. В кухню осторожно просовывается голова в кепке с логотипом райгаза.

‒ Можно, мы поедем уже?

‒ Если всё в порядке, то можно, ‒ говорю я.

‒ В полном порядке, ‒ отвечает голова.

‒ А зачем вы приезжали? ‒ спрашиваю я. ‒ Тут же электрическая плита.

Голова пожала ушами.

‒ А хрен его знает. Нам позвонили ‒ мы приехали.

Мне нечего на это ответить. Такие случаи очень часто ставят меня в тупик, я не знаю, как на них реагировать. Или это что-то абсурдное, что замечаю только я, потому что абсурд уже стал частью нашей жизни, или происходящее абсолютно нормально, а это я выбиваюсь из общих ублаготоворённых рядов.

‒ До свидания, ‒ вежливо говорит голова и исчезает.

‒ В течение часа доложу, ‒ говорит Серпохвостов в трубку и нажимает отбой. Мы провели здесь только около двух часов, а вид у него уже утомлённый.

‒ Что это? ‒ спрашивает он, указывая подбородком на мои находки.

Я объясняю, стараясь правильно подбирать слова. В нашем деле слова ‒ важная штука. Серпохвостов внимательно слушает, кивает.

‒ То есть она родила ребёнка, о котором никто не знает?

‒ Очень похоже на то.

Он трёт подбородок.

‒А это мальчик или девочка?

Я пожимаю плечами.

‒ Я пока не все документы внимательно изучил.

Серпохвостов внимательно рассматривает обои, и его телефон начинает звонить.

‒ В общем, ‒ говорит он, беря телефон в руку, ‒ нужно найти её бывшего мужа и этого ребёнка. Может, они как-то связаны. Ищи дальше. Да, алло.

Я иду обратно. К счастью, мне не нужна похвала. Некоторые молодые парни ждут одобрения и доброго слова, как щенки, попискивая, ждут, когда мать вылижет их тёплым шершавым языком. Но ласки начальства подобны наждаку с крупным зерном, могут случайно содрать кожу до самых костей.

Я поднимаюсь по лестнице и сталкиваюсь с Эммой.

‒ Ну, как? ‒ спрашивает она.

‒ Кое-что нашёл.

У неё в руках тоже какие-то бумаги. Я стою на несколько ступеней ниже и вижу, что она тянет голову вверх, чтобы небольшой второй подбородок был незаметен. Эмма раньше работала в службе протокола Администрации президента, встречала зарубежные делегации, участвовала в протокольных мероприятиях. Я даже как-то видел её по телевизору убирающей арбузы вместе с гарантом конституции и сворой его приспешников, правда, Эмма мелькала там на заднем плане, в массовке. Весила она тогда килограммов на тридцать меньше. Злые языки в нашей конторе говорят, что она специально набрала вес, чтобы не обратить на себя внимание главного белорусского специалиста во всех областях и отраслях, известного своим болезненным сладострастием. После увольнения из службы государственных эскортниц она и попала к нам, поскольку имела юридическое образование. Единожды попав внутрь государственной машины, выбраться очень сложно, можно только пытаться забраться в какой-нибудь дальний отсек, вроде кочегарки или румпельного отделения, и надеяться, что командование не обратит на тебя внимания.

‒ Похоже, у неё не два, а три ребёнка, ‒ говорит Эмма, делая шаг мне навстречу.

Я отхожу в сторону, но она всё равно чуть-чуть задевает меня локтем. От неё приятно пахнет незнакомыми мне духами, которые я уже чуял во время поездки. Инесса, моя теперешняя пассия, пользуется туалетной водой с невообразимо удушающим ароматом, вдохнув который, кажется, что побывал в китайской опиокурильне.

Я поднимаюсь наверх и не совсем представляю, чем мне заняться. Поэтому я по второму разу обыскиваю спальню хозяйки, по пути замечаю стоящий в коридоре на полке кувшин и поливаю цветок, чтобы не увял. Земля впитывает воду. Гардины недавно постираны, от них ещё исходит запах цветочного ополаскивателя. Сонная муха прячется за цветочным горшком. Я смотрю на улицу. Люди за окном медленно идут к микроавтобусам, собаки плетутся позади, как будто их тоже будут опрашивать. Сейчас и меня позовут. На тумбочке у изголовья портрет хозяйки в деревянной рамке. Светлые волосы, простое лицо, не красавица, но и не уродина.