Алексей Куксинский – Рассказы (страница 7)

Барабан положил фонарь на пол, чтобы свет падал прямо перед зеркалом. Мальчики собрались в кружок, а за их спинами Немец запустил юлу ещё раз. Не слушать, не слушать, повторял себе Зорге.

Шило достал из кармана какой-то предмет и гордо всем показал.

– Вот, – сказал он, – стащил у вожатых.

Это был тюбик красной помады. Шило присел на корточки перед зеркалом и нарисовал помадой на полу какой-то сложный рисунок, состоящий из чёрточек и спиралей. Острый конец изображения был направлен к зеркалу. Юла, кружащая по полу, подплыла к красной полосе, но не пересекла её. Шило уже занёс было руку, чтобы отбросить игрушку, но посмотрел на Зорге и делать ничего не стал. Юла описала круг и уползла обратно к Немцу. Зорге бросил взгляд на игрушку, и сразу отвёл глаза. Шило поднялся на ноги и осмотрел рисунок со всех сторон. Было слышно только дыхание мальчиков и шуршание волчка.

К горлу Зорге подкатила тошнота. Что-то говорило ему, что добром это не кончится. Может быть, это юла ему нашептала. В руке Барабана дрожал фонарик, и он обхватил его ручку второй рукой.

– Начинаем, – сказал Шило.

Не сговариваясь, четыре мальчика сели вокруг рисунка на полу. Барабан положил фонарик на пол так, что его свет падал сбоку. Из-за этого их лица были похожи на лица стариков. Немец по-прежнему не обращал на них никакого внимания. В темноте его сгорбленная спина была похожа на большой замшелый камень.

Зорге посмотрел в зеркало, но там отражались какие-то смутные рыжие тени. Получилось так, что ни один из мальчиков не сидел прямо напротив, оставив посередине между Шило и Зорге свободное пространство, в котором Немец запускал свою юлу. Зорге показалось, что тьма вокруг стала гуще, она прилипала к коже, как гуталин. Шило поднял руки вверх и громко произнёс:

– Дама Червей, приди! Дама Червей, приди! Дама Червей, приди!

Зорге смотрел в пол, и очень долго ничего не происходило. Шило так и сидел с поднятыми вверх руками. Барабан очень громко дышал, а третий мальчик просто растворился в темноте, как будто его и не было. И звука волчка не было слышно. Зорге не поворачивался, но почему-то знал, что Немец оставил свою игрушку и тоже смотрит на зеркало.

Тишина висела над ними, как облако. Зорге нашёл в себе силы и посмотрел на тёмное стекло. Острые жёлтые блики плавали по поверхности, как бляшки жира в тарелке борща. Но это было только отражение от лежащего на полу фонаря.

– Дама Червей, приди! Дама Червей, приди! Дама Червей, приди!

Эти крики Шила были так неожиданны, что Зорге дёрнулся и чуть не потерял равновесие. Поджатые ноги уже начали затекать. Эхо от голоса Шила ещё шелестело где-то в глубинах здания. Поверхность стекла была спокойна, и Зорге увидел там силуэт Немца и часть поднятой руки Шила. Кажется, ничего не получится, с облегчением подумал он. Немец за спиной взял юлу в руки и начал запускать, нажимая на шпенёк.

– Дама Червей, приди! Дама Червей, приди! Дама Червей, приди!

Кажется, тьма сгустилась ещё сильнее, так что стало трудно дышать. Луч фонарика превратился в бледное размытое пятно, придавленное темнотой. От Шила остался только серый силуэт с воздетыми руками. Как они у него не затекли, подумал Зорге. Юла зажужжала за спиной. Зорге снова посмотрел на зеркало. Стеклянная поверхность была темна, жёлтые блики исчезли, но там, в глубине, определённо что-то двигалось. Две маленькие красные точки вспыхнули у края рамы, и это было не отражение. Рисунок, который Шило нарисовал помадой на полу, было очень хорошо различимо в темноте, словно помада светилась, как стрелки и циферблат командирских часов, которые носил отец Зорге. Рисунок похож на сердце, подумал Зорге.

Краем глаза Зорге заметил движение на полу. Это юла медленно двигалась по направлению к зеркалу. Игрушка проплыла возле ноги Зорге, пересекла красный контур и остановилась посередине красного контура. Шило опустил руки и растирал затёкшие кисти. Его взгляд застыл на стекле, за которым теперь двигалось что-то большое и бесформенное. Два красных огня приблизились, и плавали уже у самой поверхности стекла. Что-то изнутри дотронулось до стекла, и на глади появился заметный бугорок, как будто это было не твёрдое стекло, а прозрачная плёнка.

Зорге, открыв рот, с ужасом смотрел, как этих выпуклостей на глади стекла становилось всё больше, как будто кто-то изнутри пробовал зеркало на прочность. Юла всё вращалась на своём месте, как приклеенная, и гудела, как старый трансформатор. От страха Зорге не вслушивался в этот шум, он вообще почти ничего не чувствовал, кроме заморозившего душу и тело страха. Поверхность зеркала теперь была натянута острыми пиками в нескольких местах, и можно было различить что-то похожее на когтистые лапы. Несмотря на то, что теперь стекло стало мягким, звук был такой, как будто царапали по твёрдому. Зорге старался не смотреть на два алых огня, плававших в темноте, но его взгляд постоянно упирался именно в них. Это глаза, понял Зорге, и прикрыл лицо ладонями, но огни странным образом не исчезли, наверное, потому, что мальчик забыл свести пальцы вместе.

– Нет, нет, нет, – монотонно повторял Барабан.

Зорге хотел повернуть шею, чтобы посмотреть, что там с Немцем, но не смог. Он так и не оторвал от лица растопыренных ладоней, которые обхватили голову, как забрало рыцарского шлема. Шило тихо верещал что-то нечленораздельное, но с места не трогался. Волчок продолжал крутиться, хотя по всем физическим законам давно должен был упасть.

Скрежет по стеклу усилился, теперь ладони выпирали в коридор почти на полметра. Дама Червей шарила руками по поверхности, как будто искала самое слабое место, где сможет проколоть ткань зеркала и выбраться наружу.

Юла начала подёргиваться и описывать внутри рисунка небольшие круги. Дама Червей расставила руки шире, почти ухватившись ими изнутри за края рамы и прижалась лицом к поверхности зеркала. Красные огни начали приближаться к Зорге, и он почувствовал, что-то мокрое на штанах. Под красными глазами оказался широко открытый рот, на котором поверхность натянулась очень сильно. Дама Червей попробовала укусить, но стекло не поддалось, и тогда существо продолжило тянуться вперёд. Зорге видел очертания острых плеч, за которыми скрывалось по-змеиному длинное тело, которое медленно извивалось, подаваясь вперёд. Зорге увидел грудь Дамы Червей, небольшую и острую, и, несмотря на страх, испытал прилив непонятного интереса, потому что он впервые видел почти обнажённую женскую грудь так близко. Существо повернулось, и теперь перед Зорге извивался ряд позвонков, острых и шипастых, как у древнего динозавра. Кажется, кроме рук и ног у Дамы были и другие конечности, потому что там, где зеркало заканчивалось, на его плоскости появлялись новые бугры и впадины.

Дама высунулась в коридор почти по пояс, но поверхность не поддавалась, и она в ярости раскрывала пасть, издавая тихие звуки, похожие на скрип и похрустывание. Страх Зорге был очень силён, но он постепенно привык бояться, и в мозгу появилась спасительная мысль – стереть рисунок. Так можно прекратить вызов любого потустороннего существа и заставить его убраться в свой мир. Ладони, обхватившие лицо, его не слушались, а вот затёкшей ногой он смог пошевелить.

Зорге аккуратно вытянул ногу, но ему не хватало нескольких десятков сантиметров. Дама Червей нависала прямо над рисунком, и тут юла не устояла и опрокинулась на бок, выкатившись за пределы рисунка.

И сразу же длинный острый ноготь прорезал ткань зеркала возле рамы, и в слабом свете фонарика из стены высунулась узкая длинная не совсем человеческая рука с длинными когтистыми пальцами. Зорге застыл с вытянутой ногой, так и не дотянувшись до рисунка на полу. Барабан и Шило одновременно завизжали, а у Зорге внезапно не оказалось воздуха в лёгких, потому что кричать захотелось и ему.

Рука потрогала воздух и подалась вперёд по локоть. Предплечье было покрыто чем-то вроде чешуи, а может, это был парадный наряд Дамы Червей. Зорге усилием воли подтянул под себя ногу и оттолкнулся, проехавшись по луже собственной мочи. Барабан и Шило продолжали кричать, а четвёртый мальчик (Булкин, вдруг вспомнил взрослый Зорге, только не вспомнил, кличка это была или настоящая фамилия) смешно перебирая ногами и руками убегал в темноту на четвереньках, шурша в пыли, как большая испуганная мышь.

Дама уже проникла в реальность обеими рукам и пыталась высвободить голову от тускло блестящих остатков мятого стекла, как всплывший среди камышей ныряльщик убирает налипшие на лицо водоросли. Запахло чем-то тяжёлым и землистым, одновременно к запаху примешивались запахи кухни – лаврового листа, перца и гвоздики. Столбняк у Шила и Барабана прошёл, и они, визжа и плача от ужаса поползли в темноту, оставляя такой же мокрый след, как и Зорге. Дама очистила лицо и тряхнула руками. Теперь она торчала из стены по пояс, и Зорге понял, почему её зовут Дамой Червей, потому что из дыр в поверхности зеркала посыпались длинные извивающиеся черви, как будто сделанные из чёрного мармелада. Падая на пол, они дёргались и испарялись, как сухой лёд в жаркий день. Это от червей исходил запах свежевскопанного чернозёма, а Дама пахла пряностями и страхом.

Зорге продолжал сучить ногами, но не мог сдвинуться с места, как будто прилип. Он не поднимал глаз выше подбородка Дамы, потому что знал – стоит взглянуть ей в глаза, и весь известный мир опрокинется и наступит вечная тьма. Зорге гадал, удалось ли сбежать Немцу, как почуял шевеление за спиной. Дама подавалась вперёд всё дальше и, будь она человеком, давно упала бы вперёд, поскольку центр тяжести переместился бы за край рамы. Но Дама Червей не была человеком, потому что ниже поясницы в проёме зеркала Зорге краем глаза увидел что-то, похожее на длинные толстые щупальца. Немец ещё раз пошевелился, и Зорге нашёл в себе силы бросить короткий взгляд за правое плечо.