Алексей Куксинский – Рассказы (страница 6)

Шило держал нитку, на конце которой болталась иголка, над листком бумаги с написанными словами «Да» и «Нет». Явившийся дух должен был отвечать на вопросы.

– Дух Пушкина, приди! – провыл Шило ещё раз, форточка скрипнула и чуть шевельнулась, и Зорге услышал, как кто-то из детей от страха выпустил газы. В другой раз это вызвало бы дружный смех, но в этот раз Зорге было не смешно. Он почувствовал движение воздуха на своём лице, а форточка скрипнула ещё раз и открылась шире. Пламя свечи заколебалось, и тени заплясали на стенах и лицах, делая всё происходящее ещё более страшным и потусторонним.

– Он тут, – прошептал кто-то рядом с Зорге.

Иголка задрожала над листом бумаги, а Шило всем своим видом показывал, что едва её удерживает, как будто маленький кусочек металла приобрёл массу рельса.

– Задавайте вопросы, – сказал Шило неузнаваемым голосом.

– «Монтажник» выйдет в первую лигу? – почти выкрикнул мальчик рядом с Зорге, который от ужаса забыл и имя того мальчика, и своё собственное.

Сейчас Зорге не помнил, какие вопросы задавали духу Пушкина, и попал ли «Монтажник» в первую лигу. Руки и сейчас покрылись мурашками от реальности нахлынувших воспоминаний. Он помнил, что в другой раз вызывали Пьяного Ёжика, потом вызывали кого-то, кто бегал по комнате и смешно матерился, а после Конфетной Феи на полу осталась горка конфет московской фабрики «Рот Фронт», что явилось ещё одним доказательством реальности произошедшего, потому что достать эти конфеты во всей области было совершенно невозможно.

Но всё это было для маленьких детей. Нужно было что-то по-настоящему страшное и опасное, связанное с риском для жизни и способное пощекотать нервы не гагачьим пёрышком, а стальной щёткой-смёткой.

Зорге не помнил, от кого впервые услышал о Даме Червей. Скорее всего, от Шило, потому что тот любил всё страшное и таинственное и участвовал в каждом таком вызывании. Поползли слухи, что в прошлом году в соседнем лагере Даму тоже вызывали, и тогда она чуть не унесла с собой в зеркало зазевавшегося мальчика, и теперь у этого мальчика на лице отпечаток её ладони, и он ходит не в обычную школу, а в школу для слабоумных. Впрочем, такие слухи ходили про вызывание любого страшного духа, иначе чем тогда они были бы страшны?

Подготовкой ритуала занялся, конечно же, Шило. Несколько дней он шнырял по закоулкам лагеря с таинственным лицом и то и дело прикладывал палец к губам, мол, никому ни слова. Про унижение и Немца он, похоже, забыл. Через пару дней уже нужно было уезжать, и Зорге уже подумал было, что ничего не получится, как за обедом Шило, проходя мимо, шепнул ему скороговоркой:

– Сегодня вечером после отбоя возле столовой.

То же самое он мог сказать и прямо за столом, но тогда не было бы такого эффекта причастности к чему-то таинственному и запретному. Обычно все вызывания устраивались в спальне или в самом спальном корпусе, а тут предстояла настоящая ночная экспедиция, когда придётся скрываться от воспитателей и вожатых. Для вызывания Дамы Червей нужно было большое зеркало, которое было только в клубе на втором этаже.

Весь день Зорге испытывал странное чувство, как будто накануне важной контрольной, вот только ближайшая проверка знаний случится только в сентябре.

Зорге с трудом дождался отбоя. Шило осторожно открыл окно, а один из мальчиков, чьё имя стёрлось из памяти, стоял на стрёме, высматривая вожатых. Другой пацан светил Шило карманным фонариком, потому что тот никак не мог справиться со шпингалетом. Ночь была подходящая, безлунная и таинственная, как то дело, которое собирались совершить мальчики.

Наконец, петли скрипнули, и воздух в комнате всколыхнулся от ветра.

– Давай, давай, по одному, – зашептал Шило.

Ему с его животом было непросто перелезть через подоконник и спрыгнуть в траву.

– Трус, тут же низко, – сказал Барабан, мальчик с фонариком.

Мальчишки выбрались наружу и короткими перебежками между кустами и деревьями двинулись к столовой.

Опасность и азарт, которые переживал Зорге, были настоящие и осязаемые, как звуки и запахи вокруг. Темнота вокруг делала знакомую местность непостижимой, как карта неизведанной страны, а где-то впереди, где ещё с ужина сохранились запахи тушёной капусты и кофейного напитка «Ячменный» Зорге поджидала настоящая опасность. Барабан впереди помигал фонариком, и Зорге, пригнувшись, устремился к свету, как мотылёк. Здание клуба тяжёлой тенью нависало над мальчиками до самого неба, где в прорехах облаков периодически помигивали тусклые звёзды.

Они сбились в кучу у задних дверей, где Барабан возился с дверной ручкой.

– Да говорю же, их никогда не запирают, – говорил он тихо, пока Шило держал фонарик.

Нужно было просто нажать посильнее, и дверь распахнулась. На душе у Зорге сразу стало тоскливо и душно, как будто он нахватал двоек, и теперь с родителями предстоит неприятный разговор. Чтобы показать, что он нисколько не боится, Зорге сказал:

– Давайте быстрее, – и добавил короткое ругательство, которое часто слышал от взрослых.

Мальчишки ввалились внутрь, сопя от напряжения. Пока Барабан не включил фонарь, Зорге, кажется, не дышал. В темноте мог скрываться кто угодно, может, сама Дама Червей уже поджидала их, зная, что её собираются потревожить.

Зорге ощущал себя, как первый исследователь, попавший в гробницу древнеегипетского фараона, и свет фонарика был похож на отблески пламени дымных факелов, а длинный коридор столовой был совсем как проход, ведущий в погребальную камеру пирамиды. Мальчики шли, пугаясь шорохов и шуршаний, которые сами издавали. Шило, который был впереди, когда они толпились у дверей, теперь держался позади Зорге.

Коридор закончился, и они упёрлись в следующую дверь, которую Барабан всё не решался открыть. Зажмурившись, он решился, и они оказались в тёмном фойе, пол которого был исполосован тенями от высоких узких окон. Теперь Шило снова оказался впереди, и Зорге закрыл дверь в коридор.

– Наверх, – тихо сказал Шило и для уверенности показал пальцем на лестницу.

Выстроившись гуськом, мальчики стали подниматься по ступеням. Зорге чуть не закричал, когда в свете фонарика из темноты высунулось чудовищное лицо. Шило тоже дёрнулся от страха, и только тогда Зорге понял, что это бюст маленького Ильича. Кто-то за спиной тихо выругался, и ребята двинулись дальше.

– Может, включим свет? – прошептал Барабан.

– Заметят.

Барабан успокоился, и луч фонарика почти не дрожал на стенах коридора. За шорохом шагов Зорге начал различать какой-то тихий звук, такой пугающий, но такой знакомый. Что-то тихо жужжало в темноте за поворотом. Страх не успел распространиться по всем жилам организма, потому что Зорге понял, что это.

– Немец, сука, – сказал Шило.

Где-то там, в темноте, сидел Немец, загипнотизированный своей жужжащей игрушкой. Шило осмелел и первым завернул за угол. Зорге вспомнил случившееся в душевой и сжал кулаки.

Но Шило не собирался трогать безобидного мальчика, тем более, что тот сидел не у зеркала, которое было нужно для ритуала, а чуть в стороне, в квадрате смутного света, падавшего из окна. Перед ним вращалась юла, и на пришедших Немец не смотрел. Зорге тоже посмотрел на юлу, и ему показалось, что игрушка неподвижна, а волнистые линии узора застыли и только слегка покачиваются, как будто юла танцует очень медленный танец. Жужжание волчка превратилось в тихое гудение, которое проникало, казалось, прямо в мозг, минуя уши, и там превращалось в тихий шёпот. О как, удивился сам себе Зорге. Шёпот был слишком тихий, и отдельные слова можно было различить, только если внимательно смотреть на юлу. Ничего, кроме этого шороха и крутящейся юлы вокруг не существовало, Немец и другие ребята как будто уплыли из поля зрения, растворившись во мраке. Зорге смотрел, не отрываясь. Его рот был открыт, и капелька слюны была готова сбежать по нижней губе. Шёпот в голове усилился, юла задрожала сильнее и её остриё начало описывать маленькие круги в пятне лунного света, но перед тем, как игрушка и завалилась на бок, откатившись к стене, Зорге ясно разобрал одно слово, как будто кто-то громко произнёс его в его голове. Это слово было «убей».

– Ты чего, – Шило потряс его за плечо.

– Ничего, – сказал Зорге и дёрнул рукой.

Теперь Немец был освещён светом карманного фонаря. Мальчик взял замершую, как подбитая птица, юлу, поставил на пол и несколько раз нажал на стержень. Юла встала прямо и снова тихонько загудела. Зорге понял, почему Немец выбрал именно этот угол, в остальном коридоре лежал паркет, и волчок застревал бы в бороздках между плашками, как игла проигрывателя в канавках виниловой пластинки, а здесь, в закоулке, пол был застелен куском гладкого линолеума.

– Прогнать его? – спросил Барабан.

– Пусть сидит, – ответил Шило, покосившись на Зорге.

Мальчики с опаской посмотрели на зеркало. Оно занимало почти всю стену между двумя дверями, ведущими в кладовки с инвентарём. Мальчики стояли сбоку, и зеркало ничего не отражало. Зорге изо всех сил старался не смотреть на волчок и не слушать навязчивое жужжание. Вид тёмной гладкой стеклянной поверхности успокаивал, как холодный компресс. Потом в зеркале появились отражения Шила и Барабана. Шило погладил стекло рукой, потрогал край.

– Давайте начинать, – сказал он.