Алексей Куксинский – Рассказы (страница 5)

Конечно, воспоминания не были цельными, прошло слишком много времени, они распадались на отдельные короткие сюжеты, похожие на видеоклипы, которые показывают по телевизору. Вот Зорге из окна спального корпуса видит на улице странного высокого незнакомого мальчика. В эту смену знакомых Зорге ребят вообще немного. Нет Спасибы, который получил своё прозвище за то, что написал в стенгазете, посвящённой Дню учителя «Спасиба дарагие учителя», нет Джека (который станет Джексоном спустя пятнадцать лет, а пока родители зовут его просто Женей), нет и других друзей из класса, есть только толстяк Шило, одетый в фирменные западные шмотки (его отец ездит в командировки) и ещё два-три парня с района, которых Зорге знал в лицо. Потом кто-то сказал ему, что кличка того странного долговязого парня – Немец, потому что когда-то во время игры в войну сам выбрал воевать за фашистов, а не за наших.

Потом Зорге часто натыкался на Немца в разных укромных уголках, когда тот сидел, уставясь на кружащуюся перед ним детскую юлу. Похоже, вид сливающихся в цветное пятно полос гипнотизировал мальчика. В одну из первых ночей Шило вымазал спящего Немца зубной пастой, но тот утром просто пошёл умываться, как ни в чём не бывало. Во всех развлечениях, где Немцу приходилось участвовать – игре в футбол, эстафетах, он участвовал механически, без улыбки и азарта. На все обиды и нападки не отвечал и сразу уходил. Всё чаще из укромного уголка на втором этаже можно было слышать тихое металлическое жужжание, повторявшееся раз за разом. Немец проводил в этом уголке часы напролёт, приходя в спальню только переночевать.

Зорге никогда его не трогал. Он и вспоминал про Немца, только когда видел его или слышал гудение волчка. Зорге ходил в секцию бокса и был не по годам физически развитым, и его место в той интуитивно понятной, но с трудом описываемой иерархической структуре детского лагеря было где-то наверху. Зорге не завёл здесь близких друзей, но общался почти со всеми, и принимал участие во всех развлечениях.

Он помнил, что Немец не сбегал с ребятами в лес или на пляж, не курил в каком-нибудь укромном месте и не подсматривал за девчонками в душевой. Шило сразу его невзлюбил и постоянно издевался, а из-за того, что Шило часто крутился возле Зорге, считая, видимо, что тот сможет его защитить от старших ребят, если возникнут проблемы, всем казалось, что Немец и его враг тоже.

Воспоминания сменялись, как картинки в диапроекторе. Вот душевая, полная шума воды, пара и криков. Зорге вымылся первым и пошёл в раздевалку. Там на скамейке возле длинного ряда вешалок сидел Шило и улыбался.

– Зырь, чё щас будет, – сказал он.

Зорге удивился, как человек может испытывать такую искреннюю радость от того, что делает другому гадости. Зорге быстро оделся, стараясь не смотреть на Шило. Голень запуталась в шортах, и он запрыгал на одной ноге.

– Щас, щас, – повторял Шило.

Зорге справился с одеждой, попутно убив комара, который приземлился прямо ему на предплечье. Комар был с кровью. Шило хихикнул, и Зорге испытал непреодолимое желание врезать ему прямым с левой. Именно этот удар, который, как объяснил тренер, в остальном мире называют джебом, он тренировал перед поездкой в пионерлагерь.

В раздевалку, смеясь, толкаясь и разбрызгивая капли воды, ввалились ещё несколько мальчиков, и Зорге отвлёкся от откормленного лица Шила. Тот, захлёбываясь от восторга, уже предупреждал вошедших, что сейчас будет представление.

Раздевалка постепенно заполнилась мальчиками, они переодевались, одежды на крючках становилось всё меньше, в душевой по-прежнему шумела вода. Шило продолжал ухмыляться и подмигивать. Все крючки опустели. Вода смолкла.

– Валим, валим, – тихо сказал Шило. Ребята гурьбой, толкаясь и смеясь, высыпались из раздевалки и столпились у входа. Шило опасливо осмотрелся, но никого из вожатых поблизости не было.

В проёме двери показалась долговязая фигура Немца, и Зорге подумал – а куда же он девал свою юлу? Немец полностью вышел из клубов пара, и Зорге удивился его болезненной худобе. В школе им показывали документальный фильм про войну, часть которого была посвящена фашистским концентрационным лагерям, и вот Немец как будто вышел из такого лагеря смерти, бледный и истощённый. На пляже он не снимал майку и не купался, и до этого момента Зорге не видел его торчащих рёбер и ключиц, ступней, которые казались непропорционально большими. Было ещё кое-что непропорционально большое, болтающееся внизу живота, как будто отнятое от тела взрослого мужчины и для смеха приделанное к промежности Немца. Отец иногда брал Зорге с собой в баню, и даже там, где все были голые, таких больших штук не было почти ни у кого. Не то чтобы Зорге специально обращал внимание, просто его собственная пиписька разительно отличалась от увиденного.

Разговоры в раздевалке смолкли. Немец обвёл глазами ребят и посмотрел на пустую вешалку. Зорге очень не хотел смотреть вниз, но глаза сами собой перемещались к животу Немца. Шило уже не смеялся, и те, кто стоял рядом, тоже перестали улыбаться. Весёлая шутка превратилось во что-то мерзкое, непристойное и нечестивое. Немец ничем не пытался прикрыть свою наготу (да у него и рук бы не хватило, невольно отметил Зорге), а просто стоял у дверей, ни на кого не глядя.

– Отдайте мои вещи, – сказал он.

Откуда-то сзади послышался одинокий смешок, как будто происходящее показалось кому-то забавным. Зорге заметил, что толпа мальчиков поредела, кто-то из задних рядов ушёл, не желая смотреть на происходящее. Шило озирался по сторонам, то ли высматривая вожатых, то ли ища поддержки.

– Отдайте, – повторил Немец тихо.

По его бледному лицу стекали капли воды, мокрые волосы облепили лоб и, наверное, мешали смотреть, но он их не убирал. Зорге и не знал, что в человеческом организме столько костей, которые выпирают порой в самых неожиданных местах. Тело Немца покрылось крупной, как прыщи, гусиной кожей от холода, и смотреть на него стало ещё более невыносимо. Немец напоминал пришельца из далёкой галактики, который хочет казаться человеком, но из-за того, что плохо изучил биологию, эта попытка притворства оказалась настолько скверной, что пришельцу лучше было бы остаться в своём естественном состоянии; его чешуя, щупальца и когти выглядели бы более по-человечески, чем нескладная фигура подростка, застывшая в дверях.

Толпа пришла в движение, ещё несколько мальчиков исчезли среди деревьев, и Зорге неожиданно оказался рядом с Шило.

– Отдай ему, – сказал кто-то сзади, кажется, тот, кто первым хихикнул. Шило пытался заглянуть в глаза Зорге, но тот стоял, глядя прямо перед собой. Немец сделал шаг вперёд, и все его суставы пришли в движение, кожа натянулась и под ней обнаружились какие-то подвижные комки, как будто там ползали небольшие змеи. Кажется, он собирался шагнуть ещё раз, и смотреть на это было выше сил Зорге. Почти без размаха, но сильно, он ткнул Шило правым кулаком под рёбра, так, как учили на тренировках. Шило охнул и согнулся, хватая ртом воздух. В кулаке осталось противное чувство погружения во что-то тёплое, податливое и обволакивающее. Несмотря на кличку, Шило был полным.

– Отдай его вещи, – сказал Зорге.

Сзади опять кто-то хихикнул, и Зорге понял, что в толпе явно есть кто-то чокнутый. Шило хрипел и охал, схватившись за свесившийся через пояс джинсов бок.

– Отдай, – повторил Зорге и шевельнул рукой.

– Под лестницей, – прохрипел Шило.

– Доставай.

Почти на четвереньках, отставив зад, Шило полез под крыльцо. Немец возвышался над ним, худой, как церковная свечка. Зорге снова испытал желание пинать Шило в зад, пока весь он не скроется под ступенями. Он так долго возился, что Зорге показалось, что толстяк застрял. Зорге смотрел на красивую рифлёную подошву его заграничных кроссовок и необычные строчки на задних карманах джинсов. Пусть он и одет во всё иностранное, но мудак остаётся мудаком, как его ни наряжай. Зорге даже испытывал гордость от того, что его одежда – выцветшая чёрно-красная футболка с надписью «Восток-Запад» и такие же выцветшие шорты из непонятной материи – делает его непохожим на Шило.

Наконец, Шило выбрался наружу, весь перепачканный в пыли и паутине, сжимая в руке комок тряпья, которое было одеждой Немца. Шило с трудом встал с колен, пытаясь натянуть майку на выкатившийся из-за пояса живот, и бросил тряпки под ноги Немцу. Тот согнулся, твёрдый и угловатый, как подъёмный кран, подобрал одежду и стал одеваться. Шил с ненавистью посмотрел на Зорге и Немца, повернулся и ушёл, отряхивая руки и что-то бормоча.

После этого Немца никто не трогал, во всяком случае, Зорге об этом не слышал. Шило делал вид, что ничего не случилось и по-прежнему крутился возле Зорге.

***

В тот год в пионерских лагерях были очень популярны вызывания разных духов. Зорге несколько раз принимал в них участие, млея от смеси страха и ожидания неизвестного. Несколько подростков собирались в укромном месте, приготовив всё необходимое для ритуала – зеркало, помаду, свечку, мел и с опаской приступали к вызыванию. Вызывали Гномика, Пьяного Ёжика, Фею и почему-то дух Пушкина.

– Дух Пушкина, приди! – трижды завывал замогильным голосом Шило, и руки Зорге сами собой покрывались гусиной кожей. Он смотрел, широко ли открыта форточка, через которую должен явиться дух, а отблески свечи делали лица других детей абсолютно неузнаваемыми и таинственными.