Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 99)

— Как будто. Не жалуются. Тут с выставкой совсем замолкли про поля. Сперва ты исчез, про тебя шли разговоры. Потом Сорокин и Хомутов вернулись с выставки — пошли новые разговоры. Ругаются наши делегаты: выдумок на выставке много, и все они не по плечу крестьянину.

— Не по плечу, если одно плечо подставить, — согласился Афонька. — Тогда одна бедность по плечу. А если подставить артельное, общее — все будет по плечу.

Первыми в Полых Водах Афоньку встретили маленькие ребятишки.

— А, вернулся. Куда ездил? Где шатался? — Они не отставали от него и кричали: — Афонька-беглян вернулся. Беглян, беглян ты!

— Не беглян, а делегат Первой сельскохозяйственной выставки. Вот он. — Афонька тряхнул розовым делегатским билетиком.

Мелюзга примолкла, затем пристала с другим:

— Покажи! Покажи!

— Дома. И сперва руки вымойте!

Ребятишки разбежались мыть руки.

Мать обрадовалась Афоньке до слез. Юрка и Варька прижались к нему — не оторвешь.

— Мы думали: убежал совсем, бросил нас.

— Не волк я — бегать. Пустите, дайте умыться с дороги!

Повидать, послушать Афоньку сбежалась вся деревня. Парень сидел за столом, рассказывал про Москву, про выставку, про то, как надо жить по-новому, доставал из мешка и показывал красивые яркие книжки. Они лежали стопами во всех отделах выставки, давались бесплатно всем, и Афонька привез их полмешка. На них была в картинках вся Москва и вся выставка.

— Вот кого надо было послать в первую очередь, Афоньку. А мы… — переговаривался народ и сердито поглядывал на Сорокина с Хомутовым.

Делегаты оправдывались:

— Выставка не для крестьян. Мужику-единоличнику там нечему учиться.

— Есть чему, есть. Вся она — сплошная наука для единоличника, — вступился за выставку Афонька, — наука, как перейти от единоличия к артельной жизни. Вы уперлись в свою полосу да в соху, никак через эту межу перешагнуть не можете. Околдовала вас, ослепила своя полоса да соха-матушка. Не матушка она, а злая баба-яга.

— Пожалуй, есть правда в твоих словах, — соглашались многие с Афонькой. — Только вот мал ты, молод, и не верится, что от такого может быть толк.

Иной раз дунет над озером, над прудом небольшой ветерок и стихнет, а вода уже раскачалась, пошла волнами на берег и не скоро уляжется. Случилось такое и в Полых Водах. Сначала один Афонька заговорил о новой жизни, об артели, потом начали приставать к нему человек за человеком, и раскачалась вся деревня. Что ни сход, то разговор, как жизнь изменить к лучшему, нужду из деревни выгнать. Мерили всяко, а к весне все сошлись на одном: пришло время строить жизнь не в одиночку, а сообща.

Решили начать с мельницы, поставить ее на реке Немде против Полых Вод. Лугов своим прудом она займет самые пустяки, а обрабатывать будет всю округу. Весной после разлива, когда Немда немного пообмелела, взялись за постройку. Одна артель рубила лес и возила его в реку. Другая — шла за бревнами берегом и не давала им оседать у берегов, на мелях. Третья — ловила приплывающие бревна, выкатывала их на берег и обделывала на сваи, на мельничный сруб.

Сваи вбивали поперек Немды, они должны были держать плотину. Приплыли все бревна, за ними поплыли связки хвороста, навалили их на берегу высокий бугор.

Пришло время насыпать и крепить плотину. Чтобы река не размывала ее, надо было разом остановить воду. Тут вспомнили про смычку города с деревней и послали в город ходоков просить на помощь сотню народа и пятьсот штук мешков, пусть неважных, стареньких.

Помогать пришла сотня саперных солдат с топорами и лопатами. Мешки дал кооператив. С утра и солдаты, и все взрослые жители Полых Вод явились на работу. Мешки насыпали песком, все телеги и все лодки тоже нагрузили землей.

— Начинаем! — объявил председатель сельсовета.

— Начинаем!.. — Сотни рук разом взялись останавливать реку.

Поперек ее к сваям стали бросать мешки, пучки хвороста, с телег и лодок сыпать землю. Вода напирала, пробовала унести и мешки и хворост, но сваи задерживали их.

Наконец люди побороли реку, плотина поднялась над водой на метр и на два. Река Немда на глазах ширилась, затопляла луга, ложилась среди них широким прудом.

Скоро у плотины зашумит мельница, а над ней повиснет облако пахучей, вкусной мучной пыли.

Вечером на улице Полых Вод был общий ужин для всей деревни и для солдат-помощников. Потом под открытым небом, при кострах устроили самодеятельный концерт.

Афонька был счастлив в этот день, как никогда раньше, едва только замечал, что люди начинают толпиться, подходил к ним и говорил:

— Вот оно общее-то плечо какие штуки поднимает. И легко, шутя. Поднимем на ноги, обязательно поднимем колено-прекло-нен-ного перед землей крестьянина!

ЧУГУННЫЙ ФЕДОТ

Задание одной московской газеты, где я работал разъездным корреспондентом, привело меня в далекий Железновский завод на Урале. По этому заданию я сперва разузнал, что было нужно, о самых передовых рабочих, а потом уже для себя начал расспрашивать, кто самый отстающий, самый старый, самый богатый, самый бедный, самый многосемейный… Меня очень привлекают люди, про которых говорят: он — самый… За словом «самый» всегда стоит что-нибудь интересное: характер, отдельное происшествие или целая человеческая жизнь.

Моя охота за «самым-самым» стала широко известна в заводе, и вот по пословице «На ловца и зверь бежит» одно из «самых» пришло ко мне само. Старик рабочий-доменщик Антонов остановил меня на улице и спросил:

— А про Чугунного Федота рассказывали тебе?

— Никто ничего. Слышу в первый раз.

— Вот оно как забывается. — Доменщик долго обиженно сокрушался, что жизнь бежит как колесо под гору, спицами мелькают дни, годы и сливаются в сплошной серый круг, забыты многие времена и дела, забыты многие люди, которые страдали, погибли за нас, имена их не высечены на памятниках, не отпечатаны в книгах. Много, слишком много и легко мы забываем! Забывают постепенно и Чугунного Федота, хотя стоит он у всех на глазах, на самой главной заводской площади. Как можно не рассказать про него приезжему человеку! О себе стараются, себя выпячивают.

— Пойдем, покажу! — предложил мне Антонов. — Это рядом.

Среди главной площади заводского поселка, где устраиваются праздничные демонстрации и митинги, стояла, пожалуй, лучше сказать, лежала большая темная глыба. Сначала я принял ее за камень, а приглядевшись и потрогав руками, понял, что это чугунный слиток. С одной стороны на нем было написано:

«Федот Губанов, рабочий-доменщик. Погиб от руки врагов за революцию и свободу».

— Это памятник ему? — спросил я Антонова.

— Не совсем так. Это гораздо больше памятника.

— И памятник и могила? Губанов похоронен под этой глыбой? — торопился я, заинтригованный ответом Антонова.

— И опять же не совсем так. Как бы сказать половчей. Мы ведь дружками были. Вместе играли, вместе гоняли вагонетки, вместе работали у домны… — Антонов похлопал чугунную глыбу рукой, словно друга по плечу. — Все вместе. Только вот кончать жизнь доводится порознь. Федот давно кончился.

— Кончился как? Умер, убит?

— Не то все, не то. И умер и не умер, убит и не убит, нет его и есть он. Нетленный, вечный.

Мне пришлось снова признаваться, что ничего не понимаю.

— Не знаючи, не скоро поймешь. Федот не убит, и не умер, и не похоронен, как другие, а расплавлен в этом чугуне. Потом остыл с ним вместе и живет в этой чугунной глыбе. Тут и гроб, и могила, и памятник, и он сам весь. Мой дружок Федот и этот чугун — одно нераздельное, оттого и дали имя Чугунный Федот.

Он в нашем заводе самый знаменитый, самый особенный. Мы против него мало стоим.

Тут же, не отходя от Чугунного Федота, Антонов рассказал историю, какая может случиться только с рабочим человеком, только в заводе, где плавят чугун, железо, сталь.

Федот Губанов — потомственный рабочий: прадед и дед у него — рудокопы, отец — доменщик. Но в ту пору, когда завязывалась эта злополучная история, он был только подсобником у матери, как подшучивал над ним отец: собирал шишки кипятить самовар, бегал в лавочку за солью и спичками, больших покупок еще не доверяли, и особенно ретиво подсоблял ложкой за столом. От постоянной беготни, когда по делам, а когда по охоте, на речку Вогулку купаться, в лес по грибы и ягоды, у него был ненасытный аппетит.

— Эй вы, кони-соколы! — кричит Федотка, подбирает вожжи, взмахивает вицей. — По-шли-и!.. Поеха-али-и!..

И лихая тройка босоногих мальчишек скоком мчится по гулкой каменной дороге. Тройка впряжена в легкую ручную двуколку, в каких безлошадные заводские жители перевозят сено для своих коровенок. На этот раз в тележке сидит Федотка, он играет кучера, который возит управляющего Железновским заводом. Три его дружка играют выездную тройку.

Коренник, как и полагается ему, идет крупной, размашистой рысью, пристяжные изогнулись почти в калач и прыгают не хуже лягушек. А кучер Федотка все недоволен, свистит, кричит:

— И-их, голуби!.. Наддай, надбавь!

По дороге в оба конца катят городские рессорные пролетки, тарантасы, ползут мужицкие телеги, бредут пешеходы. Много пешеходов. Неподалеку от Железновского завода старинный мужской монастырь. Богомольцы стекаются в него из многих областей.

Пешеходы сильно загорели, все на них полиняло, пропылилось. За плечами они несут большие, тяжелые котомки, идут спотыкаются.